Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 72 – Йана Бориз

Самсон Тихоныч в свой черед посетовал по поводу происшествия с Обуховским, потом заявил, что дела в имении покойного давно скатились с горы, и лично его мало удивило бы, пойди тот по миру. А в таких случаях, как известно, нередко выбирают пулю в лоб.

Видя, что хозяйка утомилась, они не задержались допоздна. Тем и закончился четверг, не пустив Листратова ни к доктору, ни в мастерскую к важной работе.

В пятницу же его ждал Кирилл Потапыч, чтобы совместными усилиями выудить правду из ямщика Васьки Конопаса: того обещали доставить из-под Стародуба под присмотром десятских, как бы опять не убег. Чувствуя в себе довольно сил и задора, чтобы не телепаться в дрожках, а пуститься в путь верхом, Флоренций попросил Еремея оседлать ему самую ходкую кобылу – Снежить, кою он выделял из прочих еще с жеребячества. Кличка придумалась сама собой из-за непорочной, без единого пятнышка лилейности. Так же называлась и протекавшая близи быстрая, сумбурно быстрая речка. Удивительно все-таки, как совпало данное имя с прытью. Хотелось надеяться, что и у него самого все так же чудесно сопряжено, что несвяточное и вообще нерусское имя Флоренций притянуло к себе какой-никакой талант и рано или поздно расцветится признанием.

На густо-зеленые берега Монастырки нацелились острые желтые стрелы,кое-где они протыкали тучные доспехи леса, но по большей части не причиняли вреда владениям леших и русалок. Чаща дышала прохладой и волчьими клыками, оттого подгоняла кобылу бодрее любого хлыста. Река журчала совсем иначе, нежели ночью, – деловито, рыкливо. Ее перебивала перекличка крестьян за лысым пригорком, с отмели доносился скрип уключин. На полезную чашу весов лег еще один хлопотливый летний день, сделав ее увесистей.

Проезжая мимо светлого березняка, Флоренций замедлился, но нет – дева нынче не плутала меж бледными стволами, не дразнила мавкиной улыбкой или болотными цветами. Он выглядывал ее, привстав на стременах, не нашел и поскакал дальше, не столь удрученный, сколь раздумчивый. Мысли ожидаемо закрутились вокруг жути. Если верить Семену Северинычу и его Антону, Обуховский все же отяготился долгами. Оно, пожалуй, худшее из зол. Безденежному дворянину везде закрыт ход. Если простонародный бедняк всеми привечаем, потчеван и одаряем, то лицо неподатного сословья без тугого кошеля вроде как позорит себя. Несправедливо. Опять же не имеет способности поступить на честную службу либо заняться ремеслом. Крестьянину не зазорно пахать, а благородному зазорно. Мужику не совестно жалиться и выпрашивать копеечку на пропитание, а дворянину совестно. Отсюда и долги, закладные. Он знал много господ беднее самых худородных, но все равно в чистом платье, при орденах, с чеканными седлами, хоть на чужих, выпрошенных конях. Наверное, и Обуховский умудрился промотаться, бедолага. Что же, тем хуже… При наличии кредиторов убраться с глаз долой представлялось завидной удачей. Тогда складывалось, что он поджидал свидетеля, якобы прыгал в костер, а на самом деле растворялся в бескрайних лесах, уплывал, уползал ужом за границу и дальше. Но Флоренций привык верить своим глазам и еще привык не сомневаться в подсказках Фирро.

Что до Янтарева, то с ним надлежало под благовидным предлогом свести знакомство. Верилось, что внешность человека сама подтвердит, злодей тот или нет. У негодяев ведь всегда особый прищур, глаза у них смотрят не как у прочих двуногих, а будто через очки, как у змеи. И руки. Кисти тоже выдают с головой – пальцы, их беспокойство. Решено: надо кого-нибудь упросить свести с Ипатием Львовичем, хоть задачка не из простых. Может статься, о ту пору придумаютсяи вопросы, чтобы себя обелить, кривду отогнать подалее дворовой метлой, а правду вытащить наружу. Так велят Господь и совесть.