Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 70 – Йана Бориз

Дочь Елизаровых Александра Семеновна несказанно похорошела за то время, что Флоренций не имел удовольствия ее лицезреть. Дикая лань с чернющими ресницами над зелеными прудами, с чертами тревожной, ненашенской красоты грозила свести с ума немало отчаянных головушек. Донцова называла ее хитрющей – сразу видно, половецкая кровь! Вроде смирная, послушная, улыбается пухлыми вишневыми губками, а всегда по-своему сделает и еще завиноватит несогласного. Она тоже не оставалась равнодушной к лошадкам, каждый день совершала верховые прогулки и обскакать могла любого молодца.

Прелестная Сашенька пробудила внутри Флоренция что-то совсем ненужное, зато вдохновила на прекрасный этюд с амазонкой. Это будет рельеф из красной вишни с убегающими за горизонт холмами. Должно выйти броско, монументально. Он решил, что непременно вырежет такой, как только расквитается с Леокадией Севастьянной.

Семен Севериныч с Асей Баторовной мало ели и много расспрашивали про заграницу. Наконец дело дошло и до последних нетривиальных событий.

– А что ж ты, Флоренций, молчишьпро самое любопытное-то, а? – Барин почему-то воззрился не на молодого художника, а на его опекуншу. – Ты ведь умудрился с подлету угодить во все губернские сплетни! Каков, а?

– Мне то вовсе не в радость, дядя Семен, – прямодушно признался Листратов, назвав помещика по-домашнему, будто недолеток.

– Ясно, что не в радость, – передразнил его Антон. – Кому такая жуть в радость?

– Вот и есть то самое, что жуть. – Флоренций вцепился в привычное словечко. – Теперь капитан-исправник чинит дознавательства – что, дескать, да как. А мне и молвить нечего. Я того господина единожды видал давным-давно, более и слыхом не слыхал.

– Да что там дознавать-то, а? – взъярился Елизаров. – Сумасброд, не хуже папаши. Тот всю жизнь был ипохондриком. Мнились ему в лесу оборотни или что похуже, оттого велел леса вокруг имения вырубить. Потом еще поговаривали, что ведьмы к нему наведывались, оттого и убрал подальше лесные чащи, оберегаючись. Ан они все одно супругу утащили в свои тенета. То есть это он так считал, покойный Димитрий Иваныч. Вот так. И сынок такой же полоумненький. Прибыл в свое имение по весне, все время сидел у себя затворником, никого не звал и ни к кому не ездил. Усадьба совсем запущена, а? Оттого люди умом и трогаются – от одиночества и неприкаянности.

– Не в том лишь одном дело, – не поддержал отца Антон. – У Ярослава Димитриевича, слыхал я, водились изрядные карточные долги. Сослуживец мой Быстров при мне же слал записки с требованием рассчитаться, еще полковой писарь доносил про ротного командира Езубенкова. Тому Обуховский задолжал страшно сказать сколько. Так что полоумный-то полоумный, а долгов наделал. Посему и с собой порешил, дабы не позориться.

– Вот как, – озадаченно хмыкнул Флоренций. – Выходит, имелись резоны.

– Еще бы не имелись, а? Янтарев-то не чекмень располосованный. – Семен Севериныч азартно хлопнул ладонью по колену. – Он ни в какую не попустил бы дочь мыкаться в долгах. Вывел бы на чистую воду молодца, отчихвостил, наподдавал, да и прогнал взашей. Нравом-то Ипатий Львович крутенок.

– Так Ипатий Львович о долгах Обуховского разве не оповещен? – потерялся Флоренций.

– Нет. Это стало известно, уж как ты прибыл. После гибели, получается, а? Раскрылося. До того с тщанием пряталося.