Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 40 – Йана Бориз

С четверть часа за столом слышались только хвалебные возгласы в адрес кухни, жуть оставили в покое. Допив второй стакан компота, но не переставая подкладывать себе блинов с копченой семгой, Кирилл Потапыч спросил:

– А вы сами какой веры, Флоренций Аникеич?

– Православной. – Заполненный кулебякой рот выпускал наружу не все звуки, поэтому получилось «павашланой».

– А Ярослав Димитриевич?

– Павашланой.

– Откуда такая убежденность? Вы ведь утверждаете, что не водили с ним знакомства?

– Он перед смертью троекратно клал православный крест. – Наконец-то удалось прожевать.

– Точно ли православный?

– Безо всяких сомнений. Я, знаете ли, художник, привычен подмечать все до мелочей. И глаз меня не обманывает.

– А вы сумели бы отличить православное крестное знамение от иного?

– Конечно. Католики крестятся в другую сторону, не справа налево, а наоборот. И совершают оное раскрытой ладонью, а не троеперстием.

– Так вы даже персты счесть успели?! Тьфу-ты ну-ты, молодчик! – нарочито восхитился Кирилл Потапыч, но в его голосе слышалось мало похвалы.

– Я ведь уже имел честь сообщить вам, что долго и прилежно учился на художника. Мне нельзя пропускать оные детали. Сразу спешу сообщить, что перстов имелось в действительности три, щепотью, никак не два. Это доказывает, что господина Обуховского не следует причислять к староверам.

Шуляпин нахмурился, Зинаида Евграфовна предупредительно покашляла.

– А доподлинно ли известно, что то был именно господин Обуховский? Мы ведь располагаем только обгорелым телом, не более. Похож по росту, комплекции, ну и что с того? Отчего вы утверждаете, если прежде не водили с ним дружбы?

– Да, дружбы между нами не было, но единожды привелось свидеться, – удивленно, но притом уверенно отвечал Флоренций. – Ежели я раз кого увижу, то впредь не забуду. А оного господина я безусловно встречал, даже могу припомнить, когда именно и при каких обстоятельствах… Да вот – уже припомнил! В Брянске, в театре ровно осемь лет тому. Меня Аглая Тихоновна взяла с собой, еще прежде заграничной учебы.

– И что, тьфу-ты ну-ты? Осемь лет минуло, а вы его лицо в памяти держите?

– Именно что так. Я отныне и вас никогда не забуду. На то художнику глаз.

– А может, и после вам доводилось якшаться?

– С кем?

– С кем, с кем! С Обуховским. С кем же еще?

– Увы, не приходилось.

– Нет? И на том стоите? – Кирилл Потапыч прищурился и перестал жевать.

– Несомненно. Более ни разу.

– А как тогда знать, что именно Обуховский спалил себя?

– Оный вопрос не по моей части, простите,ничем содействовать не могу.

– Отчего же. Тут у меня имеется предположение. Допустим, вы сговорились с господином Ярославом Димитриевичем, чтобы сжечь иного ни в чем не повинного сударя, а подумали бы чтоб на него. И вы для подтверждения.

– Погодите? Зачем мне оно? – изумился Флоренций.

Зинаида Евграфовна беззвучно округлила рот, в ее глазах плескался испуг.

– Зачем, сударь мой? Да за мзду, например. Или просто по приятельству.

– А к чему сей спектакль Обуховскому?

– Дабы сокрыться от кредиторов, дабы не венчаться против воли, дабы… Да мало ли причин. Он вовсе не богат, даже беден, имение заложено-перезаложено. Такому скрыться много резонов.

– Но разве нельзя просто так скрыться?

– Отнюдь. Гораздо выгоднее, коли сочтут покойником.

– Вы меня, честное слово, удивляете, Кирилл Потапыч. Но я могу свидетельствовать, что между мной и сим господином сговора не имелось, также положительно могу утверждать, что самоубиенный был не кем иным, как помещиком Ярославом Димитриевичем Обуховским. – Художник яростно воткнул столовый нож в студень, отвалил едва не с четверть корытца, положил себе в тарелку.