Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 158 – Йана Бориз

Шуляпин с Семушкиным углубились в созерцание письма. Они удивленно качали головами, беззвучно двигали губами. Кирилл Потапыч до невозможности свел к переносице брови, теперь они передразнивалиего замечательные усы. Михайла Афанасьич меленько подрагивал подбородком. Леокадия Севастьянна не опустилась до многословных отпирательств или заламывания рук. Она презрительно оттопырила нижнюю губу и уронила веское и непререкаемое:

– Чушь!

После этой реплики дама замкнулась, словно закрыла ставни на лице. Доброволький тоже застыл. Ему не сразу подошла очередь ознакомиться со скандальным содержанием записки. Дождавшись же ее, он с таким остервенением вперился в бумагу, вроде собирался ее сжечь взглядом или сразу съесть без соли и хлеба. В мастерской становилось все жарче, душнее. Оставшись без дела, Флоренций занялся окнами: распахнул их. Снаружи наблюдалась гнетущая послеполуденная обездвиженность, ни толики сквозняка не пробралось в помещение, чтобы прогнать либо развеять сгустившееся, потяжелевшее напряжение. Молчание становилось тягостным, и Аргамакова первой смилостивилась положить ему конец.

– Чушь! – повторила она с нажимом. – Вы беспримерный сочинитель, господин Листратов.

– Не в том дело, – перебил ее Шуляпин. – Вы признайтесь сперва, вашею ли рукой сие писано?

– Конечно же, нет. Это вообще может статься подделкой, господин художник много чего умеет.

– Неправда! – перебивая ее, возопил Савва Моисеич. – Это все неправда! Я не виновен в гибели Ольги Лихоцкой. С ее несоразмерным тазом либо рожать, либо жить. А Нина. Моя безвинная Нина… Горе! Бесконечное горе всей моей жизни. Моя единственная любовь… И вот… И вот… вы говорите, что это все… что это все из-за меня. Паскудная, сволочная участь! Я подлец и больше нежели подлец. Я убийца себя самого.

– Погодите, погодите… Правда или неправда? Я запутался. – Капитан-исправник убрал письмо подальше от мятущегося Добровольского.

– Теперь выходит, правда-с. – Тот опустился на колени прямо на заляпанный скуделью и припорошенный опилками пол. – Я позволил убедить себя, что то была случайность, а все же оказалось злой умысел.

Семушкин прикрыл ладошкой рот, Леокадия Севастьянна предприняла еще одну попытку повернуть обоз в другую сторону, кинула горстку незначимых слов, на которые никто не обратил внимания. Все глаза прилипли к доктору, его поза, вырывающиеся толчками тугие, хриплые рыдания не оставляли сомнений в правдивости письма.

– Савва Моисеич, растолкуйте ж, сударь мой, по порядку, –осторожно попросил Кирилл Потапыч.

– Это правда-а-а, – пророкотал тот. – Она-с, Леокадия, вскружила мне голову, но только на единый краткий миг. А потом скончалась Ольга Лихоцкая. Ни у кого из докторов не обходится без такого-с. И моей вины-с в том не было. Я жил одною Ниной, ни о чьих объятиях более-с не помышлял. После же случилась трагедия. Я поверил в случайность… Дурак! Сволочь!.. Я позволил Леокадии утешать меня в горе-с… Я не зна-а-ал.

Флоренций пребывал в замешательстве. Объяснение не вполне согласовалось с его умозаключениями. Требовалось все расставить по местам окончательно и бесповоротно. Для придания себе пущей уверенности он потрогал грудь, где под рубахой висел амулет. Фирро показалась горячей, но в мастерской в любом случае господствовала невыносимая жара.