Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 161 – Йана Бориз

Савва Моисеич высоко задрал свою прекрасную голову и отвернулся от Аргамаковой, оказавшись лицом к лицу с нарисованной Прасковьей Ильиничной. В мастерской сделалось ощутимо прохладнее, по крайней мере, Листратов совершенно перестал тяготиться зноем, вернее, он почти озяб. Видя, что прочие продолжают страдать от духоты, он быстренько прикинул в уме и нашел причину своему состоянию. Рука потянулась проверить Фирро, но в том уже не виделось нужды. Льдистой колючестью несло издалека, не имело смысла трогать. Вот оно как… Он быстро ревизировал помещение и собравшиеся лица… Быстро, слишком быстро… От оного и не успел обратить внимание, что в руке Аргамаковой, среди складок голубой юбки сокрыт его собственный рабочий нож – между прочим отменно наточенный для обстругивания палок, отсечения вязких пластов скудели и прочей нечистой работы. В ту минуту, как он сообразил, дама вскрикнула тонко и с завыванием:

– Прощай, Савва! Я ухожу с твоим любимым именем на устах! Люблю тебя одного! И ты меня полюбишь, да будет поздно. Са-а-авва! – Нож метнулся к ее белой суфлейной шее, сильным рывком прочертил на ней алую косую полосу. Та прошлась бороздой по яремной вене, бурным потоком выхлестнулась кровь, залила все вокруг. Леокадия Севастьянна мягко опустилась на колени, потом легла на бок, будто поспать. Единственный, кто знал, как ее спасти, стоял отвернувшись, остальные беззвучно открывали и закрывали рты.

…И опять задождило на всю неделю… Коварные тучи застили небу глаза, упоили миражами из своих недр, и оно отказывалось смотреть постные земные картинки. Дождь – это обратная молитва, не от земли к небесам, а наоборот. С ним возвращается назад все ненужное, что наверху не приняли, не посчитали важным. Как будто главный властитель засолил впрок все людские просьбы и тайные желания в одной огромной бочке, а когда ее края переполнились, то вызверился и вылил все назад на землю. Не захотел морочиться с ними, недосуг ему и дела нет, что кто-то на него одного и уповал. Оттого дожди и похожи на слезы.

Для помещицы Донцовой, как и для прочих обитателей этого края, частые ливни означали неурожай. Прежде у незабвенной матушки Аглаи Тихоновны всегда имелся запасной сундучок с коврижками на такой невеселый случай, но Зинаида Евграфовна все растолкала, распродала и растратила. В лучшем случае – вскорости растратит. Безнадежно! Она безнадежно не могла хозяйствовать. Соседи готовились к озимым, а у нее на уме фантазии про большой прием, где Михайла Афанасьич наконец сможет представиться обществу.

Флоренций сидел перед своей опекуншей с листком бумаги и угольком, зарисовывал ее с поворота в три четверти.

– Ну-ка, тетенька, извольте не вертеться. А то нос набекрень получится…

– Устала уж, – пожаловалась она. – Лучше Михайлу нарисуй, он есть покладистый.

– И его тоже нарисую. Мне надо каждый день упражняться, иначе рука засохнет. И глаз тоже.

– Глаз твой никуда не денется. Вона какую ниточку распутал.

– Можно ротик закрыть? Вы же у меня красавица. А зачем же красавице с открытым ртом сидеть?

– С закрытым ртом разговаривать есть несподручно! – отбрила его Донцова. – Так вот: ниточку углядел, за кончик потянул, а проку никакого. То была Леокадия Севастьянна, с ней водились, она изваяние желала заказать, интересно было. А теперь? Отдала Богу душу, да еще непосредственно в твоей новенькой мастерской. То несть ни одной жути, то сразу две.