Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 154 – Йана Бориз

– Отчего же, вы имеете резон спрашивать. – Она тяжело вздохнула. – Я одна, потому что знаю, кто именно сделает меня счастливой. Пока я не могу быть с ним, но непременно вскоре это произойдет. Другого мне не надо, да и не сумею я больше ни с кем раскрыться и зажить полнокровно. И он тоже не сумеет. Так что придется еще подождать. Но ныне уж скоро.

Солнце спешило к зениту, перед крыльцом забренчали ведра. Приближалась пора закругляться с искусствами.

– Простите еще раз, – пробормотал художник. Сомнение в его глазах сменилось уверенностью. Пила пропела короткий куплетик и замолчала. В эту минуту внутренняя, домашняя дверь мастерской отворилась и впустила Михайлу Афанасьича Семушкина, Кирилла Потапыча Шуляпина и Савву Моисеича Добровольского.

Аргамакова вскрикнула и застыла в нелепой позе с воздетыми руками, Флоренций подошел к кувшину с шайкой, ополоснул и старательно оттер руки. Тем временем мужчины раскланялись с Леокадией Севастьянной, капитан-исправник при том довольно покручивал ус, а доктор побледнел. Все остались стоять, делая сцену в высшей степени нервической. Никто не собирался изображать светскость, кроме, пожалуй, легкомысленного по летнему времени кота. Начинать надлежало Листратову на правах хозяина, и он промолвил с непререкаемой холодностью:

– Что ж, господа, пора нам уж побеседовать всем вместе. И начистоту… довольно темнить… Я замечаю, что коли некий казус… некий пассаж предать забвению, оттого в будущем проистекают множественные беды. Посему надо вычищать до толики… И о том речь, что…

– Погодите, сударь мой, – перебил его нетерпеливый Шуляпин. – Вы по какой нужде нас здесь собрали? Что Зинаида Евграфовна больна и желает отдать последние распоряжения? Оттого здесь господин доктор?

– Да что же это такое, Флоренций Аникеич! – всполошился Семушкин. – Никак вы намерены расправиться со мной руками господина капитан-исправника? Позвольте! Чем же такое заслужил? Подобная немилость сродни…

– Нисколечко даже не думал про вас, любезный Михайла Афанасьич! – шикнул на него Флоренций, но тот не внимал:

– …Сродни кощунству! Вы могли смело говорить со мной, преждечем… Вам не должно так поступать, не посоветовавшись с барыней. И ее слова касательно стряпчего и содержания были как есть пропущены мной мимо ушей, как вы же и изволили наблюдать. А посему…

– Госпожа Донцова вовсе не намеревается умирать-с, – веско промолвил Савва Моисеич. – Если вам то интересно. Тут другая причина. Верно-с? – Он недобро зыркнул в сторону притихшей Аргамаковой.

– Верно, – кивнул Флоренций. – Тогда перейдем же сразу к ней без экивовов. Вы, Михайла Афанасьич, извольте успокоиться, выпить воды. А вам, Кирилл Потапыч, нелишним будет узнать про некоторые сокровенности.

После этой фразы он замолчал, набираясь решимостью. В мастерской повисло тяжеленькое ожидание, все чуяли, что добром ему не закончиться. Шуляпин долго не выдержал и поторопил ваятеля:

– Какие же именно, тьфу-ты ну-ты?

Теперь уж следовало рубить сплеча или расписаться в собственной несостоятельности. Флоренций и рубанул:

– Например, про замечательную теорию Леокадии Севастьянны и ее неожиданные последствия. Вы ведь уже знакомы с наукой просвещенного супружества? Или как ее правильно называть? – Он повернулся к наученной свахе, но та не удостоила ни ответом, ни даже взглядом. Слушатели же кивнули за исключением Добровольского. Тот гордо лицезрел дальний угол. Беседа по-прежнему складывалась не лучшим образом, телега буксовала, поэтому художник ринулся напролом: – Так вот, любезный Кирилл Потапыч, надобно вам знать, что Леокадию Севастьянну и Савву Моисеича связывают весьма нежные чувства. Сами изволите наблюдать, как замечательно подходят друг другу оные персоны: возрастом, состоянием, наипохвальнейшей просвещенностью, складом ума, смею заметить нерядового. Они могут создать поистине великолепный союз, а более никого соответствующего окрест не наблюдается вовсе. Так гласит уважаемая теория госпожи Аргамаковой.