Книга Охота на волков, страница 89 – Валерий Поволяев

– Тебе-то откуда это известно? – удивился Игорь. – А?

– От тебя, Игорь, это ты так говорил.

– Да? – Игорь смутился. – Надо же, котелок какой дырявый, совсем этого не помню, – он дотронулся пальцами до виска, – сказать сказал, а в памяти не оставил. – Разлил вино, поднял свой бокал. – Ну, малышок, со свиданием! – Повторил: – Береги себя в колхозе, не простужайся, не перегружайся… В общем, ты сама все знаешь. – Он чокнулся с Ларисой и залпом осушил бокал.

– Ты вино пьешь, как водку, – сказала Лариса.

– А как же! Это профессиональное. С ментами жить – по-ментовски пить.

Лариса сделала несколько небольших глотков, прислушалась к чему-то внутри – определяла вкус вина, улыбнулась тихо.

– Ну как? – спросил Иванов.

– Французское вино всегда можно отличить от молдавского. – Лариса снова отпила от бокала глоток.

– Ну ты и язва! – Иванов не выдержал, улыбнулся тоже.

– Но ты ведь сам точно так же считаешь.

Он в очередной раз поймал себя на мысли, что ему не очень хочется говорить, и Ларисе тоже не хочется говорить – им больше хотелось молчать, ибо только молчание, кажется, содержит в себе самые нужные, самые верные, самые искренние слова… А словом озвученным запросто можно нарушить тишину и все испортить; словом же, остающимся внутри, никогда ничего не испортишь, и главное – оно убедительнее, сильнее слова звучащего.

Так и сейчас: в ничего не значащем поверхностном разговоре они находят для себя некие важные вещи, ловят полувзгляды, полужесты друг друга – легкие, почти неприметные со стороны, доверительные, полные особого смысла, движения души и радуются им, и вообще, вечер этот, кафе с медлительным официантом, теплый полумрак подвала, горящая свеча в толстостенном стакане – все это от Бога, подарок судьбы, которого могло и не быть, но он есть.

Иванов готов был молиться Богу, благодарить за то, что все так вышло, готов был хлопнуться на колени и задрать вверх мокрую морду, прося у небес снисхождения к себе самому, к этой красивой женщине, которой надлежит стать его судьбой. И отчаянно желая только одного – чтобы счастливые минуты эти длились как можно дольше.

Временами перед глазами у него возникало что-то влажное, радужное, мешало смотреть на Ларису, и тогда он обеспокоенно вздергивал голову, словно бы прислушивался к тому, что происходит на улице за стенами подвального кафе, на лице Ларисы появлялось тревожное выражение, и она спрашивала тихо:

– Что?

Иванов делал успокаивающее движение. Он хотел остановить, попридержать время, но из этого ничего не получалось, время было сильнее его, – и сильнее ее, – окончательно поняв, что это не удастся, он неожиданно ощутил странную глубокую тоску, попытался скрыть ее, и тогда на лице Игоря появлялось суматошное выражение, в ушах начинали стучать какие-то далекие таинственные молоточки.

– На улице идет дождь, – сказала Лариса.

– Чего же ты хочешь – осень.

– Как там у французов: «Эль плё»? «Эль плё», – французы говорят, что означает: «Дождь идет…»

– Стихи? Чьи?

– Одного парня, который учился с нами в институте. Сейчас его уже нет в живых.

– Что с ним произошло?

– Погиб.

– Раз умел сочинять стихи, значит, хороший был человек.

– Добрый.

– Таланты всегда погибают, а бездари остаются.

– Дождь… дождь – это хорошо, – Лариса вздохнула, – все, что происходит в дождь, бывает счастливым, желания сбываются, сны предсказывают удивительную жизнь, все бывает отчетливо видно, особенно то, что находится рядом. Ты замечал, что мы редко видим находящееся рядом, привыкаем к нему, перестаем замечать, хотя оно находится почти около лица, под носом, либо где-нибудь у Моссовета на улице Горького или возле Триумфальной арки на Кутузовском проспекте – буквально рукой подать.