Книга Охота на волков, страница 296 – Валерий Поволяев

– Лодку мне… Дайте мне лодку!

На крик никто не отозвался, только до него опять донесся металлический щелк переводимого затвора, следом прозвучала автоматная очередь. Бобылев замер, прикинул – до неосторожного автоматчика, передернувшего затвор, было метров тридцать, не больше. Если он сейчас швырнет в него гранату, то, как пить, достанет: «лимонка», даже не долетев до стрелка, обязательно изрубит его осколками.

Он сунул палец в кольцо чеки, хотел было дернуть, но остановил себя: а с чем он тогда останется? С одним лишь ножом?

Нет, это не выход – использовать единственную гранату на несмышленого солдатика – одного такого, может быть, среди опытных шакалов-омоновцев… Сзади по камышам опять прошлась свинцовая струя, взбаламутила воду, порубила стебли. Бобылев рванулся от нее и вновь прокричал что было мочи:

– Ло-одку мне!

В ответ услышал смех, издевательский, какой-то ликующий, очень громкий. Так мог смеяться только молодой, жестокий, полный жизни и сил человек, не знающий жалости, и Бобылев, словно бы поперхнувшись, умолк, ощутил лютую зависть к незнакомому омоновцу, левой рукой выхватил нож, секанул им по воздуху и неожиданно почувствовал, как щеки у него обдало теплом. Бобылев не сразу понял, что он плачет, из глубины груди, откуда-то из живота наружу выпрастываются тяжелые взрыды, по щекам текут слезы, из раскрытого рта тоже что-то течет – обильное, теплое и противное. Бобылев всегда плохо относился к слезам, презирал тех, у кого глаза находились на мокром месте, сам старался вообще не плакать.

И вот заплакал. Помимо своей воли. Он пробовал сопротивляться взрыдам, трясучке, корежившей его тело, но ничего не мог поделать с собой – слезы лились еще сильнее, его трясло. Он снова впустую разрезал ножом воздух, хрипло прокричал что-то невнятное, а что именно – и сам не разобрал.

Скоро, может быть, даже очень скоро наступит минута, когда он перестанет владеть собою, руки и ноги не будут уже повиноваться и ему сделалось страшно. Пожалуй, впервые в жизни Бобылеву было так страшно.

Остановившись на несколько секунд, он замер, огляделся – впереди уже светлело чистое пространство воды, вправо по течению уходила грядка камышей, но она была жидкой, прозрачной, сворачивать на эту грядку нельзя, она простреливалась насквозь, влево тянулся довольно приличный камышовый лес. Утиный. Уходить надо было влево.

– Влево, влево, – пробормотал он машинально, слова соскочили с языка помимо его воли, – к уткам.

Он взбил со дна клуб черного ила и вспугнул тощего утенка-хлопунца, позднего недоразвитого птенца, вылупившегося из яйца в августе или даже в сентябре и еще не научившегося летать. Утенок только хлопал едва оперившимися огузками по воде, рождал рябь, но взлететь не мог. Он уже никогда не взлетит – не успеет, как только похолодает и на реку надвинется лед, хлопунец сделается добычей первой же лисы, вышедшей на промысел.

Хлопунец проворно заработал лапками, захлопал тощими крылышками, удаляясь от Бобылева. Бобылев остро позавидовал хлопунцу, его проворству, неприметности, тому, что он остается жить, а Бобылев скорее всего уйдет в мир иной. Не будет ему покоя ни на земле, ни на небе. Небо его за грехи не примет, а на земле он вряд ли будет иметь могилу – тело его омоновцы не выдадут отцу (они вообще не выдают тела убитых ими людей), зароют в какой-нибудь траншее и этим дело кончится.