Книга Охота на волков, страница 165 – Валерий Поволяев

– Ничего, перебьешься, – пробормотал Бобылев равнодушно – глянув вслед «драйверу» он мигом понял, в каком состоянии тот находится, и сплюнул себе под ноги.

Через несколько секунд он уже забыл о Федорчуке. Вода в лимане была темной, маслянисто-чистой, такой бывает только глубокая вода; на поверхности ее то появлялись, то исчезали мелкие рябые волны, Бобылев увидев их, довольно улыбнулся: раз начало рябить воду, значит, скоро поднимется ветер. А ветер на утиной охоте – самое милое, самое нужное дело.

Во-первых, при ветре утка не боится никакого шевеления – вообще движения в камышах, ветер валит камышовые стебли во все стороны и скрывает почти всякое, даже самое неосторожное перемещение, а во-вторых, в ветреную погоду утка старается летать низко, держать высоту при сильных порывах ей тяжело, поэтому она буквально подставляет пузо под выстрел…

В штиль же она, как правило, старается набрать высоту, в полете смотрит зорко, все засекает и снять ее бывает непросто. Впрочем, кому как – такой мастер, как Бобылев, все равно снимет: ни проворные, стремительные, как истребители чирки, прозванные местными острословами фантомасами, ни осторожные кашкалдаки – лысухи от него еще не уходили.

Здесь очень важно знать, как быть, куда бить, какое брать упреждение при северном ветре, а какое при юго-западном, Бобылев эти тонкости знал, и знал лучше, чем кто бы-то ни было.

Минут двадцать он провозился с лодкой, накачивая ее небольшим насосом-лягушкой, пищавшим при каждом нажиме, как настоящая лягушка, потом сбросил лодку на воду, погрузил в нее имущество, навесил мотор, хотел было завести его, но передумал – пошел на коротких пластиковых веслах, плоско и бесшумно всаживая в усиливающуюся рябь лимана и цепко засекая всякое движение в камышах.

Вскоре камыши обступили его со всех сторон, густо, он плыл, словно бы в лесу, вслушивался в шорохи, в шуршание и сухой треск переговаривающихся стеблей, краем уха зацепил тревожный вскрик утки, к которой, похоже, подбиралась ондатра, и тут же выпустил его: эта утка – чужая, до нее не дотянуться, – поплыл дальше.

Он знал несколько мест, которые были на виду у всех – настолько на виду, что на них просто не обращали внимания (так на золотоносном севере иногда под ногами у ходока валяется обтерханный, измаранный грязью камень, на деле же оказавшийся куском чистого рудного золота; все видят его, пинают ногами, но не поднимают, поскольку даже предположить не могут, что это – золото), Бобылев же обратил внимание и мог настрелять вальдшнепов на королевский ужин даже на обочине шоссе, по которому густо идут машины. Настрелять же уток проще, чем вальдшнепов.

В одном из таких мест он вскоре остановился, загнал в заросли лодку, сверху прикрыл камышом, кое-где связал стебли, чтобы не расползались и не обнажали блестящее резиновое туловище его «линкора»; сам перекочевал на прочную земляную проплешину.

На проплешине было сухо, на подстилке из камышей можно было спать, не боясь застудить почки, поясницу или легкие; несколькими фанерками был огорожен закуток, куда он поставил крохотный туристический примус «шмель», – здесь будет его кухня.

Разложив вещи, Бобылев взял «винчестер», загнал в длинную трубку магазина патроны, вскинул несколько раз вхолостую ружье, прижал к плечу – проверял одежду – не жмут ли рукава, не давит ли в плечах и положил ружье на камышовый настил. Растянулся рядом – до вечера, до того самого заветного часа, когда утка потянется на кукурузные поля кормиться…