Книга Охота на волков, страница 167 – Валерий Поволяев

Хоть и знал Бобылев, как бороться с таким состоянием, с азартом, способным сжечь даже опытного охотника, а ничего не смог с собою поделать, извелся весь, ожидая «часа охоты»; прошло время, и воздух стал густеть, шевелиться таинственно, будто в нем вились тучи комарья и лиман забурлил от звуков – хлопали крылья, вскрикивали утки, в камышах лютовали, чавкали ондатры и водяные крысы, подавали свои голоса гуси, а совсем недалеко от лежки Бобылева начал попискивать выводок лысух, еще именуемых кашкалдаками.

Впрочем, что лысуха, что кашкалдак – все едино. Кашкалдак, как знал Бобылев, в переводе с татарского, местного – «лысая голова». Эти водяные курочки, пожалуй, самые вкусные среди здешней дичи. И что самое главное, их не надо ощипывать, скоблить или скубить, как говорит местный народ, – перо сидит в них настолько прочно, что выдрать его можно только с кусками кожи, поэтому охотники, чтобы не мучаться, предпочитают сдирать с кашкалдаков кожу пассатижами…Вместе с перьями. Всю одежду разом.

– Ну-с, пора, – скомандовал сам себе Бобылев, приподнялся над скрадком, раздвинул камыши.

Совсем рядом стремительно, со свистом вспарывая крыльями воздух, пронеслась стая крякв. Утки шли со скоростью пули, Бобылев не то чтобы выстрелить, он даже поднять ружье не успевал. С сожалением проводил стаю глазами, сплюнул под ноги. Следом за первой стаей прошла вторая, уток было голов пятнадцать, – все верткие, быстрые, удары крыльев о воздух, сопровождаемые характерным сиплым свистом, чуть не выбили у Бобылева слезы – и тут он не успевал выстрелить. Охота началась.

Он дернул на себя холодную гладкую трубу затвора, загоняя в ствол патрон.

Сделал это вовремя – прямо на него выскочила пара резвых чирков, которых за скорость, за внезапность появления перед стволом ружья и умение прятаться от охотников звали «фантомасами», иногда – дробоедами. А они действительно – дробоеды.

Некоторые умельцы сжигают по десять-пятнадцать патронов, прежде чем свалят одного чирка; дробью плотно набьют воздух, а чирку хоть бы хны, он проходит сквозь дробь, как сквозь мыльную пену, и словно бы получает от этого удовольствие, затем мгновенно исчезает в неких нетях, где человеку уже ни за что не достать его: чирок – птица заговоренная. И верно ведь – дробоед.

Навскидку, почти не целясь, зная, что не должен упустить дробоеда, – если первый заряд пройдет мимо, то второй обязательно зацепит, он выстрелил по чирку. Тот встретил дробь достойно, он даже не дрогнул, не отвернул в сторону, как шел, так и продолжал идти, – ни один литой свинцовый катыш не попал в него…

– Сука! – привычно выругался Бобылев, заскользил указательным пальцем по скобе в поисках второго спускового крючка. В отцовской централке было два спусковых крючка, по одному на каждый ствол, а в «винчестере» один, Бобылев знал это и готовил себя к первому выстрелу, – наверное, самому трудному из всех, что он сделает из этого ружья, но сейчас об этом забыл, ерзал и ерзал пальцем по гладкой холодной поверхности защитной дужки, потом понял, что делает не то, и снова выругался.

Сила привычки велика во всяком человеке, в Бобылеве она тоже была велика.

Чирки уходили. Еще пара мгновений и они скроются бесследно.

Бобылев выругался вновь. На этот раз он ругал себя – он и только он был виноват в том, что не сумел выстрелить в птиц вторично, и уж совсем опоздал с третьим выстрелом. А дробоедов сбивают только с нескольких выстрелов.