Книга Охота на волков, страница 100 – Валерий Поволяев

– Я думаю вот о чем: судьба и смерть – подруги или враги?

– Конечно подруги.

– Они могут являться к человеку без предупреждения или нет?

– Думаю, что не могут.

– А как предупреждают, в чем это проявляется?

– Говорят, что каждый человек обязательно почувствует приближение своей смерти…

– У меня был один знакомый, Тофик Муртазов, его уже нет в живых… За день до смерти он смеялся, пел, плясал – ничего не чувствовал. А потом сгорел в несколько минут – обширный инфаркт. Дырка в сердце. Такая дырка, что ему разорвало не только сердце – разорвало грудь.

– Такое бывает?

– Ну-у… Иносказательно, конечно. Был еще Сергей Кугель, немец с Поволжья, его убили на охоте – случайно саданули в упор из ружья, будто по кабану, полголовы снесли. Тоже находился в веселом настроении, будто циркач, все смеялся и говорил, что у него глаза косят, стрелять с косыми глазами трудно, требовал, чтобы ему налили водки – глаза поправить. И ничего такого, что намекало бы на костлявую, не было – вот, мол, она стоит, пустым ртом щелкает…

– А ведь этих людей объединяет одно – все они перед смертью смеялись, – довольно точно подметила Галина. – Может, они не были счастливы так, как хотели казаться? Может, смерть для них была избавлением?

– Как люди живут здесь, мы знаем, но вот как они живут там, не знает никто.

– Не думаю, чтобы они жили хуже нас.

– Наверняка не хуже.

– Хуже, чем живем мы, жить нельзя, – неожиданно резко проговорила Галина.

– Возможно, возможно, – монотонно произнес Шотоев – он следил за дорогой, следил за зеркалом заднего вида, морщился – что-то беспокоило его, а вот что именно, понять не мог. Помял пальцами шею. – Больше всего мне жаль стариков.

– Мне тоже очень жаль стариков. Всю жизнь отдали советской власти, высоким идеалам, нашей не самой благополучной стране, а толку-то? Хорошо, если кто-то положит им в протянутую руку кусок хлеба, а если не положит?

– Глупая страна, глупые руководители. Впрочем, каждая страна достойна тех руководителей, которых она сама выбрала.

Тошнота, подступившая было Шотоеву к горлу, прошла, стало легче дышать, ночь на подъезде к городу сделалась чище, опрятнее. Шотоев начал думать о том, что с большой операцией тянуть больше нельзя, адреса предпринимателей, которых можно тряхнуть – вещь, конечно, хорошая, но предприниматели эти – мелочь пузатая в сравнении с кассой крупного предприятия… Лицо у него сделалось жестким и угрюмым.

Галина затихла, отодвинулась от Шотоева к двери, подтянула к себе ноги, обхватила их руками.

Что она ощущала в этот момент, определить точно не могла, – и не потому, что у нее не хватало на это слов, нет – это было какое-то странное незнакомое состояние, некая угрюмая невесомость, рождающая в душе что-то зябкое, сиротское, – Галина не выдержала и тонко, зажато вздохнула.

Шотоев словно бы очнулся, сделался прежним внимательным Шотоевым. Когда подъезжали к дому Галины, он заговорил как ни в чем не бывало, со вздохом:

– Люблю август в средней полосе России, но не такой, что полон дождей, ветра ревматизма и грибов, а тихий, светлый, совершенно безветренный, когда тепло солнечное бывает нежным-нежным, само солнце – очень ласковым, звуки все слышны необычайно далеко, а в голову приходят мысли о вечности. Небо в такие дни бывает легким, высоким, – тут Шотоев словно бы споткнулся о какое-то слово, застрявшее на языке, замолчал.