Книга Последняя граница, страница 125 – Алистер Маклин

А с этим пониманием и знанием придет и сострадание, и никакая сила на земле не сможет соперничать с состраданием – с тем состраданием, которое заставляет еврейское общество распространять по всему миру призывы о сборе денег для своих заклятых, но голодающих врагов, арабских беженцев, с тем состраданием, которое заставило русского солдата вложить свой автомат в руки Шандора, с тем состраданием – состраданием, рожденным из понимания, – которое заставило почти всех русских, расквартированных в Будапеште, отказаться воевать с венграми, которых они успели хорошо узнать. И это сострадание, это милосердие придет, оно должно прийти, но люди во всем мире должны захотеть, чтобы оно пришло.

Нет никакой уверенности в том, что это произойдет при нашей жизни. Это рискованное предприятие, оно должно быть рискованным, но лучше, конечно, рисковать, надеясь, какой бы слабой ни была надежда, чем рисковать от отчаяния и нажать на кнопку, которая запустит первую межконтинентальную ракету. Но для успеха этого рискованного предприятия сначала необходимо понимание. Человечество теперь разделяют не горы, реки и моря, а лишь состояние сознания этого самого человечества. Нетерпимость, вызванная невежеством, нежеланием знать, – вот настоящая последняя граница, которая еще остается на земле.

В комнате надолго воцарилась тишина, которую нарушали лишь треск сосновых поленьев в печке, да тихое пение чайника. Огонь как будто бы завораживал, гипнотизировал всех, и они смотрели на него, словно, глядя на пламя долго, можно было увидеть, как сбудется мечта Янчи. Но их заворожил не огонь, а тихий, настойчивый, обволакивающий голос Янчи и то, что́ он говорил, – его слова еще долго звучали у них в ушах. Даже профессор больше не гневался, и Рейнольдс с сухой иронией подумал: «Если бы полковник Макинтош мог знать, какие мысли проносятся сейчас в моей голове, то сразу же по возвращении в Англию я стал бы безработным». Через какое-то время Граф встал, обошел всех, наполняя пустые стаканы, затем снова занял свое место – и все это молча. Никто даже не взглянул на него – казалось, никто не хочет первым нарушить тишину, да и вообще не хочет, чтобы она нарушалась. Каждый был глубоко погружен в свои мысли. Рейнольдсу очень кстати вспомнился давно умерший английский поэт, который много веков назад сказал почти то же самое, что только что говорил Янчи, но его мысли прервал резкий, напористый телефонный звонок, и он совпал с тем, о чем думал Рейнольдс. По ком звонит колокол? Ответ не заставил себя долго ждать: он звонил по Янчи.

Янчи, выведенный звонком из глубокой задумчивости, выпрямился, переложил стакан в правую руку, а левой взял трубку. Трезвон резко прекратился, и вместо него все в комнате ясно услышали пронзительный вопль, протяжный мучительный крик, перешедший в тихий жуткий шепот, когда Янчи приложил трубку к уху. Шепот сменился отрывистой речью, затем голос стал мягче, выше, он сопровождался рыданиями, но что за слова там говорились, никто не мог разобрать: рука с костяшками пальцев, словно вырезанными из слоновой кости, так сильно прижимала трубку к уху, что оттуда доносились лишь неясные, бессвязные звуки. Остальным оставалось только смотреть на Янчи. Его лицо постепенно превратилось в каменную маску, а румяный цвет медленно сходил со щек, пока они не стали почти одного цвета с белоснежными волосами. Двадцать секунд, а может быть, тридцать, Янчи не произносил ни слова, а потом вдруг треснуло и звякнуло стекло, и стакан в руке Янчи раскололся на сотню осколков, посыпавшихся на каменный пол. Из покрытой шрамами, изуродованной руки потекла кровь, ее капли падали на осколки. Янчи даже не замечал этого: всем своим сознанием, всем существом он был на другом конце телефонного провода. Затем он резко сказал: