Книга Отсроченный платёж, страница 45 – Макс Гаврилов

– Вик, ну ты же знаешь…

– Знаю, Шатов, всё знаю. Поэтому и говорю, я очень хочу вернуться назад… – она опять перевела взгляд за окно. – Я хочу, чтобы ты как раньше, думал о нас с детьми, а не о контрактах, встречах, переговорах и деньгах. Знаешь, мне очень трудно все сейчас объяснить, мысли скачут, – она повернула наконец голову и посмотрела ему прямо в глаза. – Хочешь, я дам тебе почитать ещё одну запись? Я написала это в Эмиратах.

На этот раз она не стала ничего ему пересылать, а просто протянула свой смартфон:

Когда тебе переваливает за сорок, жизнь непостижимым образом меняется. И вот вы едете с ним на отдых в какую-нибудь страну, или просто на берег моря в своей стране, снимаете номер в отеле, и ты уже представляешь, насколько романтичными будут ваши вечера вдвоём, на тёплом прибрежном ветру… Насколько вкусным будет вино и как сладки поцелуи… Как мил он будет утром, когда восходящее солнце будет падать на простынь, и как приятно будет нежиться в постели под его утренними лучами. И ничего не будет вас отвлекать от этой неги, созерцания, погружения друг в друга… И вы будете болтать о чём-то очень важном, вспоминать прошлое и хохотать над старыми шутками…

Реальность бьёт тебя прямо по морде. Бьёт наотмашь пониманием того, что разговаривать вам стало не о чем. Совсем не о чем. И по-настоящему важных тем не осталось… Так, бытовуха и междометия, и старые шутки отчего-то не вызывают даже улыбки, лишь тихое внутреннее раздражение и горечь. Горечь чего-то потерянного и теперь недоступного. И вы сначала устаёте от перелёта и падаете спать в восемь вечера, а утром вам нужно куда-то торопиться, и ветер у моря слишком сильный, и вина совсем не хочется, а вечером он засыпает у телевизора под любимый сериал.

А еще гаже тебе от того, что ваши прикосновения теперь не бьют током возбуждения, они вообще перестали раздражать рецепторы. Это словно детская игрушка с севшей батарейкой, светодиоды в глазах ещё тлеют угольками, а руки и ноги уже не двигаются. Но! Самое ужасное в этом всём, что ты не знаешь, чего делать. Ты растеряна и зла, замкнута и раздражительна, но пути выхода не видишь. Совсем. И вы даже не можете об этом поговорить, ведь разговор должен с чего-то начаться, а как его, этот разговор, начать? Ведь ты не можешь сказать:

– Слушай, меня раздражает, что я тебя совсем не возбуждаю как женщина! Ну как это ты равнодушно смотришь на меня голую? Ты уж давай, соберись!

Как вообще на эту тему можно начать разговор? Разговор о тонкой, хрупкой материи, о искре между людьми? Ведь она либо есть, либо нет, и если её нет, то ты сама тоже в этом виновата. А эта простая мысль тебя ещё больше раздражает. И ты думаешь, что если что-то делаешь неправильно, то и разговор должен начинать он! А он не начинает, и либо его всё это устраивает, либо… А что либо? Другого варианта и нет. Ведь если его всё устраивает, то это совсем плохо, и тогда это неразрешимый, эпический и метафизический тупик.

Шатов положил смартфон на стол. Теперь настала его очередь смотреть в окно. Повисла долгая, тягучая и тяжёлая пауза. Наконец он неуверенно пробормотал:

– Ну-у… Я не думал… Что, разве всё так плохо?

– Не думал? Так подумай, Марк! Знаешь, я всё хотела написать тебе, потому как думала, что разговаривать на эту тему без нервов и непечатных слов у меня вряд ли выйдет. Но раз уж у нас начался этот разговор, и ты даже никуда не торопишься сейчас, то я попробую. – Вика сложила руки в замок и посмотрела ему прямо в глаза. – Ты не заметил, Марк, что мы стали далеки друг от друга, как Арктика с Антарктикой? Возможно, тебе нравятся наши теперешние отношения, отношения как после 50 лет брака, но на меня они производят тягостное впечатление. Я смеялась над фильмами, где показывали супругов, ночующих в разных комнатах и постелях, но постепенно мы дошли до того, что это становится реальностью.  И знаешь, весь парадокс состоит в том, что мне не в чем тебя даже упрекнуть. Ну согласись, глупо обижаться на человека, который просто тебя разлюбил? Или не любил.