Книга Штормовой десант, страница 63 – Александр Тамоников

Через пять минут эсминец взял курс на побережье освобожденной Польши. Усталые оперативники отправились в выделенную им каюту старпома, а Шелестова к себе снова пригласил Истомин.

— Товарищ подполковник, я радировал на базу, что взял вас с грузом на борт. Вас приказано доставить на побережье к пирсу города Либа. Там вас будет встречать представитель контрразведки штаба фронта и кто-то из ученых. И там вас ждет связь с Москвой.

— Хорошо, — кивнул Шелестов и вдруг почувствовал, что его совсем не держат ноги. — А сейчас я, пожалуй, пойду к своим. Надо хоть немного отдохнуть перед высадкой на берег. Там тоже нам передышки не дадут. Это уж как водится.

Рассвет на Балтике встретил их не яростным штормом, а холодной, отчужденной тишиной. Серое, свинцовое небо на востоке лишь чуть порозовело, окрашивая воду в цвет запекшейся крови. Море было неспокойным, живым и тяжелым, как дыхание раненогозверя. Оно не бушевало, а устало вздымало длинные, ленивые валы, с глухим шорохом разбивавшиеся о форштевень эсминца. Корабль-освободитель, стальной гигант с заваренными пробоинам на боку и закопченными надстройками, уверенно рассекал воду, и за кормой клубилась пена, похожая на взбитые сливки, казавшиеся нереальными в этом суровом мире.

На палубе, заваленной спасательными плотами, обгоревшими обломками и оплетенной шлангами, теснились люди. Раненых разместили во внутренних помещениях, а остальные моряки не могли оставаться в железных стенах. Им хотелось дышать морем после стольких тревог, после победы. Почувствовать, что смерть в очередной раз прошла мимо. Они сидели, стояли, лежали, завернутые в бушлаты и одеяла, отданные им экипажем эсминца. Это были те, кого спасли из ледяных объятий балтийских вод: десантники в рваных, пропахших дымом и потом непромокаемых немецких плащах и моряки с погибшего бронекатера.

Именно моряки выделялись среди всех. Они не плакали, не стонали. Они молча смотрели на воду, на бесконечные однообразные волны, туда, где остался их катер. Они стояли плечом к плечу, как стояли когда-то у орудий и пулеметов. У них были лица опустошенных людей. Потеря корабля — это не просто потеря боевой единицы. Это хуже, чем потеря дома. Дом — это стены, а корабль — это живая душа. Он стонал скрипом переборок, дышал горячим дыханием машин, доверчиво отзывался на каждый поворот штурвала. Он был их крепостью, их оружием, их братом.

Эти люди помнили каждый сварной шов на палубе, знакомую до боли шероховатость краски на поручнях, уютную тесноту кубрика, пропахшую махоркой и вареной капустой. Они помнили, как он, маленький и юркий, яростно плевался огнем, прикрывая десант, как отскакивал от вражеского берега, оставляя за собой дымовую завесу. А теперь он там, на дне. Не просто железо. Сердце, которое перестало биться. Боевой друг, который принял последний удар вместо них. И эта тихая, леденящая пустота внутри была горше любой раны. Казалось, что с кораблем ушла часть их собственной души.

Рядом, прислонившись к орудийной башне, молча стояли оперативники из группы Шелестова. Их усталые от напряжения последних ночей лица были обращены к востоку, к тому клочку туманной полоски земли на горизонте — к польскому берегу. Освобожденному. Но для них войнане закончилась. Их ждали. Ждали документы, добытые в тылу врага в Германии. Война шла к концу, но каждый понимал, что эти последние дни, недели или месяцы, сколько еще продлится война, будут все так же опасными, напряженными. Скорее всего, именно для них, в отличие от моряков или пехотинцев, с последним выстрелом война еще не закончится. Их взгляды были острыми, цепкими, уже мысленно они были там, опять в тылу врага. Они были спасены, но не вырваны из войны. В их молчании угадывалась не скорбь, а нетерпение охотника, рвущегося на звериную тропу.