Книга Штормовой десант, страница 33 – Александр Тамоников

— Потом расскажу, а пока сматываемся, а то они очухаются или подмогу кликнут. Что с чемоданами? — Десантник обвел взглядом остатки колонны, за которой они гнались.

— Порядок, мои ребята их вынесли, а мы прикрывали их отход.

— Тогда уходим, уходим! — поторопил майор и первым выполз из воронки.

Песчаная почва хорошо впитывала воду, и по многолетнему ковру из опавшей хвои бежать было легко. Легко было бежать, но тяжело было на душе у обоих. Конечно, важные документы, идет война, но ведь человек, если он настоящий человек, не перестает быть самим собой. А как можно спокойно пережить то, что ты уходишь, а твои друзья остаются умирать. Умирать именно для того, чтобы ты ушел, добрался, спас материалы. Тут никакие доводы не действуют. Ты выполняешь то, что должен выполнить, но душа твоя снова и снова кровоточит, получает новые раны, которые, может быть, никогда и не зарастут, не зарубцуются. А если и останутся рубцы, то каково жить с ними? Вечный долг перед теми, кто умер за тебя.

Сосновский и Буторин бежали, придерживая на груди саквояжи с документами, и прислушивались к стрельбе на дороге. И пока было слышно, как бьет и бьет пулемет, на душе у обоих было немного спокойнее. Значит, ребята живы, сражаются и бьют немцев. Но потом стали слышны разрывы гранат, и это было плохо, это означало, что расстояние до врагов сократилось до дистанции броска гранты. А потом замолчал пулемет! Он и должен был замолчать, потому что боеприпасы не бесконечны, но не слышать этих звуков было страшно. И пока еще стреляли автоматы наравне с винтовочными выстрелами немцев, еще оставалась надежда, что товарищи сумеют спастись.

— Да уйдут они, уйдут, — тихо сказал Буторин, пытаясь отдышаться, прижавшись к стволу сосны. — Что я, Шелестова первый день знаю? А с Борисом мы сколько всего прошли! Из-под Новороссийска тогда на катере чудом выбрались, но выбрались же. Нормально все будет.

Сосновский с благодарностью посмотрел на товарища, хотя понимал, что Виктор сейчас не его успокаивает, а самого себя. И они снова пошли, а потом побежали. Стрельба была уже слышна издалека. Оперативники отмахали не меньше 5–8 километров за это время, когда вдруг там вдалеке почти перестали быть слышны винтовочные выстрелы и заговорили только автоматы. Много автоматов, стали слышны разрывы гранат и снова шквал автоматных очередей. Но оперативники бежали и бежали, понимая, что это может означать — к немцам подошло подкрепление, какое-то подразделение автоматчиков. И эти звуки взрывов гранат могли означать, скорее всего, лишь то, что их товарищи не захотели попадать в руки врага,когда закончились патроны или когда они остались ранеными и беспомощными на поле боя. А потом в лесу установилась тишина. И оттуда издалека больше было не слышно ни звука. Сосновский тихо застонал, чтобы не услышал Буторин, и до боли прикусил губу.

Они не договаривались, просто оба решили, что для пользы дела, для того, чтобы смерть друзей не стала напрасной, не травить душу разговорами, а делать свое дело с холодной головой. Сосновский упал на землю, вытирая перчаткой лицо, и стал осматриваться. Буторин рухнул рядом, снимая с шеи петлю и откладывая в сторону саквояж. Перед ними между холмами на берегу небольшого озера раскинулась деревенька с ухоженными двориками, ровными заборчиками и одинаковыми коричневыми черепичными крышами. Как и в других деревушках, здесь почти не было на улице людей.