Книга Грим, страница 195 – Анастасия Худякова

Эпилог

Асфальт был весь в пятнах: ровные ряды платанов вдоль аллеи отбрасывали затейливые тени – их как будто вырезал из бумаги ребенок, едва научившийся держать в руках пластмассовые детские ножницы. В будний день близ кладбища не было почти никого, и, казалось, слышно, как позванивают светлые листья над головой.

Теодора быстро вышла к нужной могиле. Спустя столько лет она могла бы пройти запутанную сеть дорожек и бесконечную вереницу надгробий с завязанными глазами. Зеленоватые чаши морозников с сердцевиной, тронутой благородной ржавчиной, красиво выделялись на фоне ее распахнутого светлого пальто и голубой блузки. Ноги в низких туфлях мягко ступали по траве. Теодора оглянулась вокруг и похвалила себя, что догадалась собрать волосы в хвост на затылке: совершенно неожиданные порывы ветра были редкими, но яростными и бесцеремонными.

Она подошла к надгробию и тихо поздоровалась, глядя на аккуратные серые буквы, потом коснулась камня ладонью и постояла так с минуту. Камень впитал солнце, его той весной было много, и теперь отдавал тепло ее пальцам. Теодора поставила морозники в вазу, разложив аккуратным букетом, хотела подняться, но задумалась и встала на колени напротив камня. Это был первый год, когда она пришла позже годовщины смерти. Она с удивлением отметила, что не сердится на себя. Ее обуяло какое-то тоскливое, грустное спокойствие. Все наконец было так, как нужно: расставлено по своим местам, как фигуры на шахматной доске после завершения невозможно долгой партии перед началом новой. В этот раз она собиралась играть белыми.

– Представляешь, у меня теперь собака. О, он бы тебе понравился! Ризеншнауцер. Мы… – она осеклась, но потом продолжила, – забрали его из приюта.

Теодора улыбнулась. Каждый раз, направляясь сюда, она была уверена, что не услышит его голос, но он приходил каждый раз. Она слышала его так же отчетливо, как пять лет назад, и каждый раз на ее лице, которому придавали незабываемое, поразительно прекрасное выражение спокойные глубокие глаза, мелькала улыбка, очень искренняя и грустная. Он по-прежнему с ней говорил, а она говорила с ним.

– Быть студенткой в тридцать восемь оказалось не так неловко, как я предполагала. По крайней мере никто не пытается затащить тебя на нелепую нелегальную вечеринку, потому что все уверены, что именно ты первая же настучишь, закрывшись в туалете. – Она хмыкнула. Потом снова пробежала глазами буквы, задержав взгляд на заглавных Р и А, впивающихся в камень скошенными заостренными углами. – Я чувствую, что наконец оказалась на своем месте. Представляешь, меня окружает лишь искусство, и ни одного токсичного человека поблизости! Новый дом, собака… – Она снова осеклась. – Прости меня, – проговорила она едва слышно и тут же услышала, как он отчитывает ее за это «прости». Улыбнулась, и скатившаяся слеза попала в ловушку в уголке губ.

– Я так сильно по тебе скучаю! Даже теперь представляю, как мы сидели бы за столом в кухне и спорили об импрессионистах, нелепых выпусках новостей и выборе кинолога. Но моя боль уже разрешает мне жить, и меня это радует. Знаю, что ты хотел бы этого. Хотел бы, чтобы это произошло уже давно. Что ж, по крайней мере, время пришло, позже, чем хотелось бы тебе, но раньше, чем предполагала я. Я думала, что никогда…