Книга Грим, страница 129 – Анастасия Худякова

– Не знаю.

– Я не выбираю, к кому прийти следующим. Все это выше меня. Я всего лишь исполнитель.

– И что будет, если ты откажешься?

– Ну, теоретически, я буду наказан. Лишусь всего того, что делает меня мной, а баланс мира будет нарушен. Наверно, он представляется неприступным каменным монументом, который ничто не может сломить и даже пошатнуть. И это самое большое заблуждение. К сожалению, наряду со своей гениальностью люди – тщеславные создания, безрассудные. И любят жестоко обманывать самих себя, кто-то – от спесивости, а кто-то – из страха. И того незыблемого монумента, который они рисуют в воображении ради утешения, не существует. Баланс – это тончайший слой перламутровой пыли на самых кончиках крыльев бабочки, который и делает ее полеты возможными. Сдуй его. И она не полетит. Никогда больше.

– Ты же в курсе, что пыльца, хотя в принципе это и не пыльца вовсе, – просто защитный механизм и на полет не влияет?

– Обязательно было портить красивую аллегорию?

– Это заблуждение. Что, умничать можно только тебе?

Ульф не ответил. В глазах бутылочного цвета плескалась неопределенность. Весь он, лежа на полу, казался каким-то угловатым, но, как и в случае с его внешностью, угловатость эта не портила его образа, а причудливым образом сочеталась с легкой, почти элегантной растрепанностью. Он изредка поглядывал на Романа из-под упавшей на глаза темной пряди, как будто терпеливо ждал, когда тот наконец перейдет к сути. Роману же казалось, и это сводило мышцы плеч и зубы, что Ульф знал все его мысли с того самого момента, как он переступил порог дома, куда его не приглашали. Было ли дело в спонтанности, необдуманности каждого последующего шага, алкоголе или мягкой полутьме, но все казалось нереальным, так что становилось не страшно и не стыдно говорить о чем угодно. Будто завтра все это растворится в утреннем тумане, так что же он теряет?

– Знаешь, что действительно больно? Знать, что у твоего самого близкого человека есть кто-то ближе, чем ты.

– Да. Я знаю.

– И кто этот засранец? У тебя.

– Ты.

– Что? Но я…

– И у тебя есть Теодора Холл.

– Да, но, видишь ли, у Теодоры Холл уже есть Стиг Баглер.

– Да.

Роман лукавил. Это действительно причиняло ему боль, которая скребла где-то под лопаткой, точно практиковалась в резьбе по кости. Но сама суть была в другом.

– Почему ты так сказал?

– Сказал как?

– Что… это я.

– Потому что я никогда не лгу.

Ульф покачал вино в бокале, пролив несколько янтарных и ониксовых бликов на свою рубашку, которую он все же застегнул к ужину, но не до конца.

– Но, видишь ли, нечестно рассматривать эту ситуацию однобоко. Пока Теодора нуждалась в поддержке, ты был слишком занят своим зовом справедливости, и рядом с ней был только Стиг Баглер.

– Тогда и меня нельзя винить в полной мере?

Ульф слегка улыбнулся, как будто пробовал свой еще не слетевший с губ ответ на вкус.

– Верно. И отсюда напрашивается весьма занятный вывод, постичь который у большинства не хватает либо ума, либо храбрости: человек живет лишь для себя. Должен жить только лишь ради себя, не принуждая никого другого жить для него и не возлагая всю свою жизнь на чужой алтарь, особенно в том случае, если для нее там не хватает места.

Их взгляды пересеклись впервые после окончания ужина. И так как никогда прежде Роман не испытывал того, что чувствовал теперь, его дыхание слегка сбилось. Нечто похожее он испытывал во время прошлых бесед с Ульфом. Но теперь мужчина, мальчик, ребенок, который с самого рождения жил в одной тесной комнатушке с непониманием, смог прочувствовать что-то диаметрально противоположное, и это чувство, подобное целому миру за стенами крошечной, холодной, плохо проветриваемой комнаты, потрясло его.