Книга Город, который нас не помнит, страница 72 – Люсия Веденская, Катя Рут

После нее — несколько коротких пометок карандашом, небрежным почерком, скомканным. Словно Анжела уже не могла писать так, как прежде. Или не видела смысла.

«...слишком много…»«никто не хочет знать…»«память — это все, что у нас есть».

И наконец — пустая страница. И еще одна. В самом конце — аккуратно вложенный обрывок бумаги с надписью, почти стирающейся от времени:

«Если ты это читаешь — значит, кто-то все-таки слушает».

Эмми долго смотрела на эти слова. Потом медленно прикрыла дневник.

— Она будто все предвидела. Что когда-нибудь кто-то откроет это. — Или надеялась на это, — сказал Лукас тихо. — До самого конца.

— Думаешь, она до концавела это сама?

Лукас пожал плечами:

— Возможно, кто-то помогал. Или просто копировал ее стиль. Но все равно — это ее голос. Даже в тишине.

Эмми посмотрела на дневник. Страшный и священный. Бесценный.

— Я теперь точно знаю, что ее голос должен быть услышан. Она этого заслуживает. Все они — заслуживают.

Эмми молчала. Сидела за столом, положив ладонь поверх закрытого дневника, будто пыталась удержать в себе все то, что вытекало наружу, стоило лишь чуть ослабить хватку: страх, растерянность, горечь.

Лукас стоял у окна, рассеянно глядя на улицу. Его силуэт отражался в стекле — такой же неясный, как и будущее, в которое они теперь шагали с этим грузом памяти.

— Знаешь, — наконец произнесла Эмми, — я думала, что когда найду что-то настоящее, важное… я буду знать, что делать. Что дальше. — А теперь не знаешь? — мягко спросил Лукас, не оборачиваясь.

— Нет, — она покачала головой. — Я даже не уверена, что имею право что-то с этим делать. — Потому что это слишком большое? — Потому что это слишком живое. Эти люди… — Эмми кивнула на дневник. — Для кого-то они просто имена на старой бумаге. А для кого-то — дед, прабабушка, потерянный брат. Жизнь. Боль. И если я сейчас начну ковыряться в этом, рассказывать, писать статьи, собирать доказательства... я разрушу чьи-то мифы. Чью-то память.

Лукас подошел ближе, присел рядом. На столе мерцала лампа, отбрасывая мягкий свет на его лицо.

— А если наоборот? — тихо сказал он. — Если ты не разрушишь, а восстановишь? Может, кому-то это даст ответ. Может, кто-то, как ты, наконец поймет, кто он и откуда. — А если нет? — Эмми смотрела прямо на него. — А если я просто подниму пыль? Открою раны, которые никто не просил открывать?

Повисла тишина. Только часы на стене тихо отсчитывали секунды.

— Сколько нас таких? — сказала она почти шепотом. — Таких, как я. Кто не знал, что у бабушки был другой отец. Что дед вырос под чужим именем. Что фамилии в нашей семье были не просто буквами на почтовом ящике, а щитом. Щитом от врагов. От прошлого. От правды. — Я думаю, много, — ответил Лукас. — Особенно у тех, чьи корни — из таких мест, как Литтл Италия. — И что мы с этим делаем? — Эмми подняла глаза. — Что ты бы сделал?

Он вздохнул, наклонился ближе.

— Я бы не принимал решение сразу. Просто… подышал с этим. Побылрядом. Дал памяти зазвучать, как она хочет. И посмотрел, кто откликнется.

Эмми чуть улыбнулась. Усталой, почти невидимой улыбкой.

— Это очень по-писательски, мистер Блэквелл. — А ты теперь архивариус, мисс ДеСантис. Хранительница памяти.

Она посмотрела на дневник. И уже чуть тише, почти про себя, сказала:

— Значит, начнем с этого. С голоса. С того, что хотела рассказать Анжела. — А потом? — А потом — посмотрим, кто услышит.