Книга Город, который нас не помнит, страница 60 – Люсия Веденская, Катя Рут

Они выехали за пределы города ближе к полуночи. Улицы постепенно стали шире, дома — ниже. В витринах еще теплился свет, но за окнами все чаще тянулись черные силуэты ангаров, сараев, пустых полей. И только шум колес по шоссе напоминал, что это все еще Америка, а не чья-то старая, затянутая кошмаром память.

Через полтора часа город остался совсем позади. Теперь дорога вилась между рощами, заборами и чернеющими силуэтами фермерских владений. Запах дыма и железа растворился, и воздух стал другим — влажным, прохладным, терпким от ночной земли.

Машина свернула с шоссе и проехала по узкой проселочной дороге, мимо амбаров, навесов и тихих полей. Где-то вдалеке завыла собака. Где-то мелькнул свет в окне.

Ферма появилась как-то внезапно: большая, старая, с белеными стенами и высоким чердаком. Несколько построек, аккуратный двор, деревянный дом с крыльцом. На крыльце уже ждали. Мужчина в шляпе курил, опираясь на столб, и, увидев машину, отбросил окурок. Дверь открылась — женщина с заспанным лицом прижала к груди накинутый плед.

— Точно сюда, — тихо сказал один из сопровождающих. — Здесь будет безопасно. Пока.

Анжела все еще не знала, где они. Кто эти люди. Почему они открывают двери в такое время ночи. Но они не спрашивали, не удивлялись, не отводили глаз, когда Данте — бледный, почти без сознания — был перенесен в дом.

Она просто шла за ним — с двумя дочерьми в руках. Шла в эту ночь, не зная, где она закончится.

И все, что у нее оставалось, — это идти.

Сицилия. Январь 2024 года

Солнце вставало над Сицилией лениво и важно, как старый лорд, выходящий на утреннюю веранду. Оно растекалось по побеленным стенам, по выцветшим черепичным крышам, по апельсиновым садам, с которых в эту пору уже почти собрали урожай. Воздух был густой, как сироп, наполненный пыльцой, эхом далеких собачьих голосов и ароматом переспелых лимонов. Где-то за окнами, на узкой улочке, пробежал ребенок, засмеялась женщина, проскрипела тележка. Все это смешивалось в особую мелодию, которую можно было услышать только здесь — между временем и виноградниками.

Эмми сидела на балконе маленького арендованного дома — далеко от пляжей, где шумят туристы, и ближе к холмам, где тишина становилась почти физической. За ее спиной осталась прохлада комнат с каменными полами и тяжелыми шторами, а перед ней раскинулся вид на долину, где линии виноградников расходились, как страницы открытой книги. Это было место, где не нужно было спешить. Где можно было быть — просто быть — с чашкой кофе, с книгой, с телом любимого человека, согретым постелью и доверием.

Лукас вышел с двумя чашками кофе, поставил одну перед ней. Они почти не разговаривали с утра — не потому, что нечего было сказать, а потому, что в этом пейзаже слова становились излишними.

— Знаешь, — сказала Эмми, глядя вдаль, — это место... оно будто дышит так же, как я.

— Как родина?

— Не совсем. Я здесь впервые. Но все внутри говорит: «Ты вернулась».

Лукас молча кивнул. Он тоже смотрел на горизонт, но его мысли были где-то глубже — не в Сицилии, а, возможно, в Нью-Йорке, в архивах, или еще дальше, в его собственном прошлом, о котором он по-прежнему не говорил.

— Ты точно уверена, что хочешь сегодня копаться в старых реестрах? — спросил он, ставя перед ней чашку.