Книга Тень Гидеона. И вечно будет ночь, страница 73 – Люсия Веденская

Она стонала. Поначалу едва слышно. Потом — как будто из самой глубины, из нутра, откуда вырываются только первобытные звуки. Тело ее выгибалось, руки сжимали простыни, как будто она пыталась вырваться из собственной плоти.

Судороги начались внезапно.

Тонкие пальцы судорожно сжались, ноги дрогнули. Он увидел, как мышечные волны проходят по ее бедрам, животу, шее. Видел, как по венам пробегает кровь — неестественно темная, будто ночное вино.

Он снова и снова прикладывал влажную ткань к ее коже, меняя воду, остужая ее ладони и стопы. Он не говорил. Только смотрел, оставаясь рядом, как клятва, как страж.

Когда она в очередной раз выгнулась, словно тело ее хотело вывернуться наружу, он схватил ее крепче — обнял, прижимая к себе, к прохладе собственного тела.

— Тсс… еще немного… еще чуть-чуть…

Она не слышала его, но он продолжал. И каждый раз, когда ее колотило, он оставался. Когда ее выламывало, когда по губам стекала кровь — он оставался. Он проводил рукой по ее лбу, по груди, по волосам, и каждый его жест был похож не на прикосновение, а на мольбу.

Смерть не была мгновенной.

Она была растянутой — как рвущаяся нить, которой не давали оборваться.

Аделин сгорела бы, если бы могла. Вырвала бы из себя кожу, если бы это принесло облегчение. Но даже крик стал невозможным — голос пропал, осталась только тишина, полная шорохов плоти и треска внутри костей.

С каждой минутой становилось хуже.

Жар сменился ледяной ломкой: суставы выламывало, позвоночник будто пытались вытащить изнутри. Пальцы скручивало, ногти ломались о простыни, и ее собственное тело, некогда хрупкое и тонкое, теперь казалось чужим зверем, которое разрывает ее изнутри.

Гидеон все еще был рядом.

Сидел, наклонившись вперед, тенью у изголовья. Он не пытался утешать — знал, что нет слов, способных облегчить это. Его пальцы были на ее запястье, ощущали каждую новую вспышку судорог, каждый слабый удар сердца, все реже и реже. Но он не отпускал. Ни разу.

Ее тело жаждало умереть.

Каждая клетка молила об этом.

Каждый нерв рвался от напряжения.

Даже душа — если она еще оставалась в ней — скреблась изнутри, прося пощады.

Она потеряла счет времени.

Давно перестала различать день и ночь.

Было только пекло внутри и леденящий холодснаружи. Она дрожала. Потом снова обгорала изнутри. И так по кругу.

Где-то на грани сознания она почувствовала — он снял с нее последние нити одежды. Не для желания. Для спасения. Он обмывал ее вновь, все тем же движением, с упрямой нежностью. Бедра, лодыжки, колени. Волосы он расправил, как расправляют покров на мраморе. Пальцы его двигались по ней, как будто он помнил ее живой и отказывался видеть мертвой.

Он не покидал постели даже тогда, когда тело ее стало почти неподвижным, когда дыхание прервалось и сердце остановилось. Он накрыл ее своим плащом, обнял, вжался щекой в висок, будто желал передать ей остатки собственного холода, удержать ее на этом рубеже еще чуть-чуть.

Но это был конец.

Она умерла.

И он остался — рядом с телом, которое теперь уже не дышало, не шевелилось, не стонало. Только лежало — истончившееся, изломанное, почти прозрачное.

Прошло много часов, прежде чем он вновь заговорил.

Одним словом.

— Вернись.

И, как по команде, в груди Аделин что-то дрогнуло.

Тишина треснула.

Воздух наполнился чем-то иным — чуждым, резким, слишком живым для мертвого.