Книга Тень Гидеона. И вечно будет ночь, страница 72 – Люсия Веденская

Он держал ее крепко, обеими руками, словно бы в танце, словно бы в прощании, словно бы в преддверии чего-то неизбежного. Пил долго — пока ее тело не стало легким, как перо, пока она не обмякла в его руках.

Он знал, когда остановиться. Всегда знал.

Но в этот раз — остановился в последний момент. Ровно на грани. И поднес к ее губам еще одну каплю своей крови, как спасение. Или, наоборот, как проклятие.

Она чувствовала, как уходит.

Не быстро — не как падение в обморок, а как скольжение вглубь. Как будто ее тело стало водой, разлитой по полу, а дыхание — шелестом, затихающим вдалеке.

Мир рассыпался в мазки: свет свечей, его лицо, кровавое пятно на ее губах, тяжесть рук, поддерживающих ее.

Он все еще держал ее.

Плотно, крепко, будто обнимал не женщину, а сокровище, которое боялся выронить. Одной рукой он поддерживал ее за спину, другой — подхватил под колени, и она почувствовала, как легкие ткани ее платья скользят по его перчатке.

— Ты моя теперь, — шепнул он, и это не был вопрос. Это было крещение.

Он поднял ее на руки — легко, будто она весила не больше лепестка. Прильнул губами к ее виску, оставив там еле ощутимый поцелуй. Почти извинение.

Тело Аделин было тяжелым, как после долгой, истощающей любви, но внутри нее что-то все еще дрожало — как тонкая струна. Сознание почти угасло, но последние образы, что остались с ней — это тепло его груди и ритм его шагов, уверенных, неторопливых, как будто он нес не умирающую, а невесту. Или свою святыню.

Свет свечей остался позади. Каменные коридоры встречали их гулкой тишиной, в которой звучало только его дыхание — ровное, почти ласковое. Он смотрел на нее, как будто впервые, как будто видел в ней не просто женщину, но суть — нечто, чего ждал веками.

Она не знала, куда он несет ее. Но знала: он будет рядом, когда она проснется. И если голос смерти был тих, то голос новой жизни бился под кожей его руки, все еще влажной от крови.

Где-то далеко она услышала, как он шепчет:

— Скоро. Скоро ты проснешься. И я покажу тебе, кто ты.

Он не ушел.

Даже когда дыхание Аделин затихло, даже когда ее пульс исчез, а кожа побледнела до лунного свечения — он остался.

Он уложил ее в комнате, где не было ни зеркал, ни времени. Только шелковое белье, прохладный воздух и затененный свет. Все в ней было тишиной, кроме жара, который нарастал изнутри.

Сначала — слабый, почти невесомый.

Затем — волнами. Каждая становилась сильнее. Она билась в бессознательном сне, грудь с трудом поднималась. Щеки горели, словно она глотнула пламя.

Гидеон сидел рядом. Он не касался ее, лишь смотрел. И все в его взгляде — было мукой.

Когда жар стал нестерпимым, он коснулся ее лба. Кожа обжигала. Губы потрескались, дыхание сбилось в судорожные вдохи. Платье прилипло к телу, как вторая кожа, и тогда он, сдерживая дыхание, снял его с нее — медленно, осторожно, как будто боялся нанести боль.

Под платьем — обнаженность, но не та, что возбуждает. Та, что пугает: истонченная кожа, дрожащие под ней мышцы, каждая жила, проступившая на шее, на бедре, на запястьях. Ее тело было натянуто, как струна, готовая лопнуть.

Он принес воду.

Окунул в нее льняную ткань и начал обмывать ее: лоб, виски, шею. Затем — плечи, грудь, живот. Он делал это с тем же выражением, с каким мог бы держать умирающее дитя — без тени вожделения, с абсолютнойконцентрацией на ее страдании.