Книга Тень Гидеона. И вечно будет ночь, страница 16 – Люсия Веденская

Время тянулось, вязкое, как патока. Один час. Второй.

Она подошла к двери. Потянула за ручку и ощутила, как замок глухо удерживает ее внутри. Заперта.

Гостья.

Не пленница.

И все же — заперта.

Сначала волной окатило раздражение. Потом начала нарастать липкая тревога. Вскоре девушка почувствовала нечто близкое к истощению, словно все вокруг высасывало физические силы.

Комната была прекрасна, но ее визуальная прелесть начала трескаться, уступая место правде в ее не самой привлекательной форме. Орнаменты на стенах и мебели повторялись,как страшные заклятия. Тени оживали в углах. Пространство сжималось и давило.

Свет за окном менялся: серебро, золото, алый багрянец заходящего солнца. Все происходило беззвучно.

Никто так и не пришел.

Ни еды. Ни вежливого напоминания о правилах дома. Ни голоса. Ничего. Как будто весь дом вымер. Или следил молча и издалека.

Аделин сидела на полу, облокотившись о кровать. Глаза смотрели в одну точку, как будто старались пробить стену между мирами.

Ей стало не по себе. Не страшно, хотя именно страх был бы уместен., но его не было. Было только ощущение странной нереальности, в которой она начинала тонуть.

Словно ее вырезали из времени и поместили в прозрачный кокон. Словно кто-то дал ей шанс на признание вместо побега.

Девушка прикрыла глаза, прижалась лбом к прохладному дереву кроватной спинки. И едва слышно прошептала:

— Что я делаю?

Ночь спустилась незаметно, как черный шелк, что тихо ложится на плечи. И только когда за окном окончательно угас последний отсвет, Аделин осознала, сколько времени прошло. Один день. Лишь часть коротких суток. А ей чудилось, будто она томится здесь вечность.

Девушка вновь подошла к двери, обхватила холодную, как зимняя вода, латунную ручку и дернула. Напрасно. Потрогала замок точно так же, как делала утром. И во второй раз. И в третий. С тем безмолвным упрямством, с каким просят о чуде. Может, ее забыли. По неосторожности. По недосмотру. Может, дверь отворится сама.

Но все было недвижимо и мертво, словно грозя пойманную в клетку девушку тоже сделать мертвой.

Закричать она не смела. Гордость, как верная служанка страха, стискивала горло.

Ведь Аделин сама ступила за порог.

Сама решила остаться.

Сама проигнорировала предупреждение.

Теперь же все вокруг казалось безумием, слишком бесшумным, слишком утонченным, но от того не менее странным. Ее поместили в изолированную часть замка, зачахшую в оковах забвения и грозящую самой Аделин забвением. Дом не жил, но и не умирал. В нем ничего не происходило. И в этой идеальной неподвижности крылась пугающая угроза, как в шахматной партии, где враг замирает, позволяя тебе сойти с ума в предчувствии следующего хода.

Аделин сидела в кресле. Потом на полу. Потом вновь в кресле.

Ходила взад-вперед, считая шаги.

Прислушивалась к себе. К тишине. Ктому, что могло быть за стенами.

Свет свечей жег глаза, как соль. Их стало трудно держать открытыми, но сон не приходил.

Она не спала. Не в ту ночь.

Даже не задремала.

Когда тонкие стрелки часов, появившихся в комнате вместе с другими необходимыми для жизни предметами, замерли на трех, она подошла к двери в последний раз. Ткнулась в нее лбом.

— Пожалуйста, — выдохнула едва слышно.

И тут же прикусила губы, словно запоздало раскаялась в своей слабости.