Книга Неисправная Анна. Книга 1, страница 125 – Тата Алатова

— Признаться, не испытываю ни малейшего желания.

— Напрасно, напрасно. Механизмами ведь люди управляют, а разгадать, что на уме у людей, порой сложнее, чем раздобыть улики.

Она замирает, пораженная его словами. Вот бы и правда научиться понимать других!

— Только ведь от меня на допросах мало проку, — предупреждает она. — Я, Борис Борисович, лишь в шестеренках хороша, а сыскной работе не обучена вовсе.

— Наощупь, Анна Владимировна, всё наощупь, — он смеется. — Глазки бегают — значит, сочиняет, руки дрожат — волнуется. Были бы учебники по вранью, мы бы всех мошенников быстро пересажали…

Она на всякий случай проворно отступает назад, уберегая свои локти от его хватки, и они направляются в одну из допросных в конце коридора. Тут еще пусто, Анна переставляет стул в самый угол, надеясь отсидеться молча. Сами стены, кажется, сдвигаются и норовят раздавить ее.

— Полозова сейчас приведут, — Лыков крутит настройки громоздкого аппарата, помеси граммофона и печатной машинки. — Терпеть не могу эти проклятоны, — ворчит он.

— Простите?

— Да спустили нам сверху… как это? Протоколотоны, — старательно выговаривает он. — Дьявольское изобретение. Прежде писарь пером скрипел, и в допросных листах всегда порядок был. А нынче ни точек, ни запятых, ни смысла. Черт ногу сломит. Так и норовят живых людей бездушными железяками заменить.

— Опасные это речи, — саркастически замечает Анна.

Он понимающе хмыкает, и аппарат начинает мерно гудеть.

Приводят художника Полозова: это красивый светловолосый мужчина чутьза тридцать, одет с бедной вычурностью. Он ведет себя надменно, но немного нервно, усаживается с достоинством, поправляя рукава, а нога так и пляшет.

Ей нравится его лицо — горделивое и тонкое, какое-то одухотворенное. Ей нравятся его руки — длинные пальцы, тонкие запястья. Разве такое изящество способно затянуть ремни на шее живого человека?

Лыков мерно диктует данные для проклятона: сегодняшнюю дату, кто проводит допрос, кто на нем присутствует, кто выступает в качестве допрашиваемого. Полозов пытается принять презрительный вид, однако слишком часто моргает.

— Алексей Захарович, когда вы познакомились с миллионщиком Мещерским? — начинает Лыков.

У Анны от его скучного, равнодушного тона мурашки по коже. Ей тоже доводилось сидеть на месте Полозова и наблюдать такие манеры.

— Так говорил же, — пожимает плечами Полозов, — увидал в газете объявление, вот и пришел в музей. Показал свои картинки Никите Фёдоровичу, ему глянулись. Он нанял меня расписывать античный зал.

— А прежде, стало быть, вы не встречались с Мещерским?

— Откуда? Я в Петербурге без году неделя.

— Пять лет уже — солидный срок, — не соглашается с ним Лыков. — А сестра ваша, напомните, из-за чего травилась?

За его небрежностью смысл раскрывается не сразу. Анна наблюдает внимательно: у Полозова раздуваются ноздри, да и только.

— Семь лет назад ей было девятнадцать, — говорит он отрывисто, и в нём будто бы прорезается злость. — Юные барышни часто подвержены разным глупостям.

— Да, юность опасная пора, — философски вздыхает Лыков. — Слава богу, отходили. Жаль, что здоровье Ирины Захаровны с тех пор так сильно пошатнулось…

— При чем тут моя сестра?

— При том, что на наш запрос пришел подробный ответ из Смоленска. Семь лет назад Мещерский болтался по губернии, очевидно в поисках очередной редкости. Не были вы тогда представлены, Алексей Захарович?