Книга Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2, страница 115 – Ната Лакомка

– Что-то мне подсказывает, что она не вернётся. Сбежит. Она же понимает, как её здесь встретят.

– Может, и сбежала, – с сожалением признала Ветрувия. – Гадина она! Тридцать флоринов, значит, зарабатывала? А соплячка, значит, с папашей сговорила? Вот тварь! Теперь понятно, почему красавчик быстренько перевернулся, – тут она не удержалась и хихикнула, взглянув на меня искоса.

– Уже знаешь?

– Да уже все знают, – засмеялась она и спросила уже тише и с любопытством: – Он, правда, на тебе женился?

– Правда. Судья из Локарно был свидетелем. И городской глава. Всё законно.

– Ну ты даёшь… – Ветрувия опять помотала головой. – Я ведь не верила, что женится. Думала – так. Покувыркаетесь, он денег подбросит, защищать будет, а тут… Женился! Надо же! Но ты всегда была не промах, Апо. Мужиками только так вертела. Вот и на красавчика узду накинула. Молодец! – она подмигнула мне и пошла к дому, на ходу снимая праздничную кружевную косынку.

Косынка, правда, после пирушки в остерии потеряла свою белизну, была помятая и замызганная. И даже красные каблуки новых туфель потускнели.

Ветрувия зевнула на ходу, и я помахала мне рукой:

– Всё, я спать! Хочу выспаться, так что не шумите слишком сильно этой ночью!

– Обещаю, что ты нас не услышишь, – сказала я ей вслед и нетерпеливо притопнула, дожидаясь, когда вернётся Марино, и мы отправимся прогуляться к берегу озера.

К озеру мы с Марино бегали не раз, и не два. И даже не три.

Обычно он возвращался в сумерках, я встречала его возле ворот, он спрыгивал с коня, обнимал меня и целовал, мы шли к дому, держась за руки, и Марино рассказывал, как прошёл его день, а я – как прошёл мой.

Пока он рассёдлывал коня и кормил, я накрывала стол на террасе, зажигала свечи, и становилось уютно-уютно, как в затянувшемся отпуске.

Потом Марино мылся и переодевался, потом мы ужинали вдвоём, потому что Ветрувия успевала к этому времени убежать к себе в комнату, пожелав нам спокойной ночи.

А потом мы с моим мужем снова шли, взявшись за руки – по зарослям олеандра, за зелёную изгородь, окружавшую виллу «Мармэллата», и что там происходило в этих зарослях, я постеснялась бы рассказывать. Но вспомнить было приятно. И я вспоминала – весь следующий день до вечера, пока возилась с садом и вареньем, пока ждала мужа, мечтая поскорее его увидеть. Ветрувия посмеивалась надо мной, потому что когда окликала меня, я отзывалась только на второй или третий раз.

Синьора Франческа так и не вернулась, хотя её искали – без особого энтузиазма, надо сказать. А вскоре нам стало известно, что семья Барбьерри переехала в Милан. И об этом тоже никто из нас не сожалел.

Неделя прошла в сладостном угаре, и каждый день был прекраснее предыдущего. И хотя всем известно, что ничто не вечно, я упорно гнала от себя мысль, что это когда-то должно закончиться.

В воскресенье мы отправились в церковь, и впервые я не зевала от скуки во время службы и проповеди, потому что украдкой смотрела на Марино и радовалась, какой красивый у меня муж.

Я смотрела на него, а он молился с таким серьёзным и сосредоточенным видом, что мне впору было снова стыдиться – за своё легкомысленное отношение к высшему.

В этот день мы решили съездить в Сан-Годенцо. Проведать маэстро Зино, поесть в его остерии, а потом уединиться в доме Марино и проваляться в постели целый день.