Книга Подарок для Императора, страница 157 – Алиша Михайлова

— Вот! — выдохнула я, указывая на него пальцем, как прокурор на вещественное доказательство. — Ещё одна! Сплетня номер два! Говорят, когда ты в бешенстве, то не врагов казнишь, а любишь вот такие цветочки вымораживать! Специально ходишь по подоконникам и устраиваешь ботанический геноцид! Чтобы все знали: не перечь императору, а то и герань не спасёт! Ты представляешь? Ты — грозный император, бич врагов, и ты стоишь перед фиалкой с лицом ледяной смерти и шепчешь: «Умри, тварь цветочная, я из тебя леденец сделаю!».

Я не выдержала. Из меня прорвался тот самый сдавленный, хриплый хохот, который копился всё это время, с самого утра, с момента, когда я увидела его сломанную печать. Я смеялась, глядя на его ошарашенное лицо, на нелепый цветок на столе среди военных карт и донесений, на иней, который теперь выглядел просто... глупо. Как декорация к плохой шутке.

— Боги... — выдавила я сквозь смех, чувствуя, как слезы от смеха выступают на глазах. — Ты представляешь картину? Весь двор в ужасе замирает, а ты... ты с ледяным лицом методично обходишь покои,сеешь иней на фиалки! «Вот тебе, непокорная бегония! Получай, строптивый кактус!» Это же... это же идиотизм высшей пробы! И они в это верят! Или очень хотят верить!

Уголок его рта дёрнулся. Потом дрогнула щека, и я увидела, как под тонкой кожей зашевелилась тень, будто сдерживаемый тик. Ледяная маска не раскололась, а зацвела трещинами, как ударенное морозом окно, и сквозь эту паутину прорвалось что-то живое, человеческое — гремучая смесь ярости, невероятного оскорбления и... понимания полнейшего, сокрушительного абсурда всей этой мизансцены. Аррион медленно, почти обречённо, опустил лицо в широкие ладони, пальцы впились в виски, в темные пряди волос. Плечи затряслись.

Сперва я подумала — это тихий, яростный плач императора, доведённого до ручки. Но потом сквозь его пальцы прорвался звук. Тихий, хриплый, заглушённый. Смех. Не тот, холодный и насмешливый, что резал как лезвие. И не тот, тихий и тёплый, что был утром. Это был третий смех — глухой, почти истерический, смех полководца, обнаружившего, что его Непобедимую Армию, вымуштрованную столетиями, только что разгромил и обратил в бегство пестрый отряд шутов в носках разного цвета. Смех человека, который осознал, что его величие приравняли к садовому вредителю, и, чёрт побери, в этой формуле есть жуткая, неоспоримая логика.

Он вытер глаза резким движением большого пальца (да, именно вытер — влага от смеха блестела на длинных, темных ресницах, как роса на паутине) и посмотрел на меня. Воздух в кабинете ахнул и выдохнул разом. Иней на столе растаял почти мгновенно, оставив на темном дубе лишь причудливые мокрые узоры.

— Отвратительно, — произнёс он тихо, но теперь в его голосе не было прежней свинцовой тяжести. Была лишь усталая, чистая констатация факта, с лёгким, почти уважительным оттенком. — Ты не просто знаешь механизмы этой грязи. Ты... в них как рыба в воде. И теперь тащишь на дно меня. Со всеми моими шпилями и гербами.

Он поднял на меня взгляд. В его синих, теперь до болезненности ясных глазах не осталось ни шока, ни тени сомнения. Горела холодная, расчётливая решимость хищника, уловившего слабый, но верный, неоспоримый запах крови врага. И что-то ещё — азарт. Тот самый, дикий и безрассудный, что был у него на шпиле, когда он создавал для меня ледяную горку в пустоте.