Книга Осколки вечности, страница 46 – Ульяна Мазур

Я улыбаюсь и продолжаю.

— Когда я была маленькой, я любила танцевать. Мать смотрела на меня с улыбкой, а отец… он считал это пустой тратой времени. Я танцевала в саду, на снегу, в комнате, когда никто не видел. Балет, вальсы, маленькие прыжки… иногда даже воровала кусочек музыки с граммофона. Всё это мои первые мгновения счастья.

— И сейчас ты танцуешь так же с огнём в сердце, — говорит он тихо, — только теперь я вижу, как твоя душа оживает через движение.

Я вздыхаю и закрываю глаза на мгновение.

— Лаэн… когда ты рядом, я могу говорить обо всём. Даже о том, что пугает, о том, что фарфор и проклятие могут меня уничтожить. Даже о боли. Ты заставляешь меня чувствовать себя живой, а не игрушкой.

Он смотрит на меня, будто старается запомнить каждую морщинку на моём лице, каждую искорку в глазах.

— И ты живёшь, Элианна. Ты живая. Даже фарфор не сможет это изменить, пока ты дышишь и любишь.

— Я хочу, чтобы ты знал всё, — говорю, улыбаюсь сквозь мороз, — я хочу, чтобы ты понял меня. Моя мать… она всегда была больна, и теперь мне приходится самой заботиться о себе. Мачеха… она не станет заменой, но она претендует на всё, что когда-то принадлежало матери.

Лаэн сжимает мою руку сильнее.

— Ты не одна, Элианна. Я с тобой.

Я смотрю на него и понимаю, что он прав. В этот момент мы не фарфор и проклятие. Мы люди, и это главное.

— А расскажи мне про себя, — прошу я, — твои воспоминания, твои сны, прежде чем фарфор стал твоим домом.

Он чуть улыбается и начинает рассказывать о том, как был солдатом, как любил девушку из рода Вирден, о её улыбке, её голосе… и как Тень пришла, чтобы наказать их обоих. Его голос тихий, но каждый звук наполнен болью и теплом одновременно.

— Мне казалось, что ялюбил её слишком чисто, — говорит он, — и за это меня наказали. Но теперь, с тобой, я понимаю, что любовь может быть и светом, и спасением. Даже если это влечёт боль.

Я прислоняюсь к нему ближе. Снег падает на наши плечи, а звон колоколов создаёт ощущение, будто весь мир замер, чтобы услышать нас двоих.

— Давай забудем на день про проклятие, — шепчу я. — Давай просто будем мы.

Он кивает, и мы снова смеёмся, снова обнимаемся, снова чувствуем жизнь в каждом прикосновении. Снегопад, колокола, ярмарка, всё это становится нашей памятью, нашим маленьким чудом, которое мы сохраним навсегда.

Мы сидим на том же покрытом снегом мосту через канал, где лед скрипит под нашими ногами, а отражения фонарей танцуют на воде. Лаэн держит мою руку, а я чувствую тепло, которое он отдаёт, такое настоящее, что кажется невозможным, что он всё ещё пленник фарфора и зеркал.

— Элианна… — начинает он тихо, — Мне казалось, что моя любовь лет сто назад отвечает мне взаимностью. Мы мечтали, планировали… но она была замужем. Я был слеп к правде, или, может, слишком глуп, чтобы увидеть.

Его голос тихий, почти шёпот, но каждый звук дрожит, будто каждое воспоминание это боль, которую он всё ещё носит.

— После того бала, после Проклятого вечера… Тень пришла. Не спрашивал, не разбирался, просто наложил проклятие. Он забрал мою жизнь, моё тело, моё будущее. Я оказался в фарфоровой кукле, в зеркальном мире, где каждое движение это повторение, а каждое дыхание является отражением чужой боли.

Я сжимаю его руку, будто хочу передать хотя бы часть силы, которую он потерял.