Книга Осколки вечности, страница 20 – Ульяна Мазур

— Это случилось более ста лет назад. С одной из учениц. Девушка по имени

Аделин Вирден.

Моё сердце останавливается.

— Вирден?..

Она кивает.

— Ваша прапрабабушка. Тоже балерина. Тоже одарённая.

Я переворачиваю страницу. Пожелтевшая фотография: зал, зеркала, лица. И рядом с ней мужчина в белом мундире. Сердце обрывается. Я знаю это лицо.

— Кто он?..

Мадам Ланте смотрит на меня внимательно, почти жалостливо.

— Говорят, его звали Лаэн Вард. Офицер. Пропал в ночь Проклятого бала. После него зеркала в Академии больше не были прежними.

Она закрывает папку.

— Я не знаю, что происходит с вами, Вирден. Но если вы чувствуете, что зеркало зовёт — бегите. Не оглядывайтесь.

Я киваю, не в силах произнести ни слова.

Выходя из кабинета, я слышу, как она добавляет почти шёпотом:

— Некоторые проклятия просто ждут тех, кто способен их возродить.

Дом пуст, как никогда. Слуги будто растворились в воздухе, мачеха уехала к подруге, отец — на приёме у лорда Раппенгарда. Только мать наверху спит под белыми занавесями, дыхание её тихое, почти незаметное. А я стою посреди гостиной и смотрю на шкатулку.

Она лежит там, где я оставила её утром — на рояле. Но я сразу вижу: крышка приоткрыта. И внутри что-то новое.

Письмо.

Тонкая, пожелтевшая бумага, будто пролежала века. Я вытаскиваю её дрожащими пальцами. Запах чернил и старого воска бьёт в память точно такой же, как в Академии, в папке мадам Ланте.

Почерк ровный, уверенный, мужской. И я узнаю его сразу.

Элианна.

Если ты читаешь это, значит, стекло между нами снова треснуло.

Я не знаю, как ты нашла меня, и, возможно, не должен был хотеть этого. Но всякий раз, когда твоё сердце бьётся — я слышу его, как отголосок.

Я не призрак. И не живой. Я — наказание.

Когда-то я любил женщину из рода Вирден. Её глаза были, как утренний лёд. Она клялась в вечности и предала. За это я стал тем, кто живёт в зеркалах. Тенью. Напоминанием.

Тень без имени прокляла нас обоих.

Но когда я вижу тебя — я не чувствую проклятия. Я чувствую жизнь.

Прошу тебя, не ищи способа вернуть меня.

Цена за это — ты сама.

–

Л.

Руки дрожат. Чернила чуть смазаны, будто письмо кто-то держал недавно. Сердце сжимается — он знал. Он

всё знал.

Я сажусь у рояля, прижимаю письмо к груди. Сквозь окно тянется холод. В отражении стекла я и за мной, в глубине, его силуэт. Я слышу, как он тихо говорит:

— Не плачь.

— Почему ты не сказал раньше? — шепчу я.

— Потому что ты бы не отпустила.

Я поднимаю взгляд и вижу, как зеркальная поверхность дрожит.

Между нами уже не просто грань — это живое дыхание, как кожа.

Ad vitam aeternam.

Фраза из письма вспыхивает в памяти, будто оживает.

«До самой вечности».

Я касаюсь стекла пальцами и в ту же секунду по нему снова ползёт трещина. На этот раз глубже.

Музыка звучит прежде, чем я поднимаю руку. Оркестр не начинал играть — я точно это знаю. Но ноты наполняют зал, будто рождаются из самого воздуха. Холодные, тянущие, с едва уловимым дыханием зимы.

Я стою в центре сцены. Свет падает сверху, и пыль в лучах похожа на снег. Тело движется само. Не подчиняется мне. Каждый шаг будто продуман кем-то другим — старше, сильнее, мудрее.

Это не танец. Это — воспоминание.

Я не помню ни одной репетиции этой партии. Но ноги помнят. Плечи. Руки.

Сердце.

Я слышу дыхание — не своё. Он здесь.

Лаэн.

Зеркала по обе стороны сцены дрожат, будто отражают другое место. Не зал, а залу, где пламя свечей колышется под сводами старого замка. И на миг мне кажется, что я вижу бал — тот самый,