Книга Пособие по приручению принца. Инструкция прилагается, страница 79 – Katharina

— Этот поцелуй не спасет мир! Он его убьет! Он убьет в нас последнее, что делает нас людьми! Он превратит нас в кукол, которые целуются по команде! Я не хочу спасать такой мир! Я не хочу быть королем марионеток!

Он сделал паузу, дав своим словам проникнуть в ошеломленные сознания.

— Да, мир рушится! Но может быть, он рушится не потому, что мы не следуем старому сценарию, а потому, что мы недостаточно сильно хотим написать новый? Наш собственный! Где мы будем свободны! Где мы сможем любить тех, кого выбираем сами! Где горничная может любить капитана, а принц… — он снова взглянул на Свету, — …может уважать женщину за ее ум и ее безумную, отчаянную храбрость, а не за цвет ее глаз, предписанный пророчеством!

Света стояла, не двигаясь, и смотрела на него. Ее разум, замороженный готовностью к жертве, медленно оттаивал, и в него пробивался шквал непонимания, страха и… дикой, безумной надежды. Воздух, который она не замечала, снова обжег ее легкие. Давление диадемы на виски, которое она уже приняла как часть своего савана, внезапно стало невыносимым. Сердце, притихшее и готовое остановиться, вдруг забилось в груди с такой силой, что ее бросило в дрожь. Это была не надежда — еще нет. Это был шок от того, что петля, уже затянувшаяся на шее, вдруг ослабла. Она видела, как где-то в толпе, обнявшись, стояли Мария и Марк, и на их лицах были не маски праздничного восторга, а настоящие, живые слезы.

Принц Драко повернулся к ней. В его глазах не было любви. Не было страсти. Но было нечто, возможно, более ценное в данный момент — абсолютное, безоговорочное признание ее права быть собой.

— Леди Лилианна… Света, — сказал он, и впервые ее настоящее имя прозвучало из его уст не как ошибка, а как дань уважения. — Я не позволю тебе совершить это самоубийство. Не во имя меня. Не во имя них. И уж тем более не во имя этого дурацкого пророчества. Если этому миру суждено быть, он будет держаться на чем-то большем, чем прописанный в древнем свитке поцелуй. Он будет держаться на нас. На наших решениях. На нашей воле. Даже если этой воле суждено стать его эпитафией.

Он протянул ей руку. Не для поцелуя. А как союзник. Как друг.

И в этот момент гробовая тишина на площади взорвалась. Ноэто был не прежний, слепой восторг. Это был ропот. Гул тысяч голосов, в которых смешались шок, гнев, недоумение и — да, в некоторых — проблеск того самого понимания, о котором говорил принц.

Света стояла, глядя на его протянутую руку. Руку, которая только что оттолкнула спасение, но вернула ей ее саму. Она медленно, дрожа, подняла свою руку и вложила ее в его ладонь. Его пальцы, холодные от металла перчаток, сомкнулись вокруг ее пальцев крепко и надежно.

В тот миг, когда ее пальцы сомкнулись на холодном металле его перчаток, со Светой произошла странная вещь. Давление диадемы, еще секунду назад бывшее невыносимым, вдруг исчезло. Тяжелое платье перестало быть саваном. Оно стало просто тканью. Дорогой, неудобной, но всего лишь тканью. Она больше не была Лилианной. Она даже не была до конца Светой — той, что решила умереть. Она была кем-то третьим. Кем-то новым. Рожденным здесь, на этом балконе, из пепла ее собственной готовности к жертве и из пламени его отказа.

Она посмотрела на их соединенные руки — ее маленькую, бледную руку в его большой, закованной в сталь ладони. Это был не жест романтики. Это был контракт. Договор о создании новой реальности. Она почувствовала, как по ее руке, через прикосновение его перчатки, проходит ток — не магический, а чисто человеческий, состоящий из общей решимости, общего безумия и общей надежды. Она встретила его взгляд и впервые за все время их знакомства по-настоящему улыбнулась. Это была не широкая, счастливая улыбка. Это был тонкий, едва заметный изгиб губ, полный горькой иронии и безграничной благодарности. В этом взгляде они договорились обо всем без слов. Договорились идти до конца. Договорились, что их поражение будет их собственной победой. И в этот миг Света поняла, что даже если пустота поглотит их в следующую секунду, она уже успела прожить жизнь. Настоящую жизнь. Ту, где последнее слово осталось за ней, а не за свитком.