Книга Пособие по приручению принца. Инструкция прилагается, страница 82 – Katharina

Он говорил, и каждый его слово было гвоздем, вбиваемым в гроб старого мира. Он не просил. Он не умолял. Он провозглашал.

— И я не откажусь от этой любви! Не ради спасения мира! Не ради долга! Ни ради чего! Потому что наша любовь… наша настоящая, живая, непредписанная любовь… она и ЕСТЬ настоящее спасение! Она — та самая сила, что может заполнить пустоту! Не слепое следование букве, а искреннее чувство, идущее от сердца!

Он закончил. Он стоял внизу, запыхавшийся, с горящими щеками и сияющими глазами, глядя на женщину на балконе. Абсолютная тишина царила на площади. Даже пустота на горизонте, казалось, замерла, прислушиваясь.

И тогда случилось нечто.

Света, не выпуская руки принца, сделала шаг к краю балкона. Ее лицо было залито слезами, но это были слезы очищения. Она смотрела на Сайруса, на этого скромного архивариуса, который только что перевернул все ее представления онем и о мире, и улыбалась. Это была не улыбка Лилианны. Это была улыбка Светы — широкая, немного неуклюжая, сияющая настоящей, ничем не сдерживаемой радостью.

— Я… — начала она, но слова застряли у нее в горце.

Но говорить было не нужно. Ее улыбка, ее слезы, ее рука, все еще сжимающая руку принца — не как возлюбленная, а как союзник — говорили сами за себя.

А потом тишину разорвал одинокий, но твердый голос. Это была Мария. Она вышла вперед, рядом с Сайрусом, и, глядя на Свету, крикнула:

— И я люблю Марка! И мы не хотим, чтобы наша любовь была всего лишь строчкой в книге!

И как по сигналу, голос Марка, громовой и уверенный, поддержал ее:

— Да! Мы боремся за наше право любить!

И еще один голос. И еще. И еще. Сначала робко, потом все смелее. Не крик толпы, а отдельные голоса, признающиеся в своем неповиновении сценарию. В своих настоящих чувствах. В своей воле.

И пустота... дрогнула. Это был не звук и не движение. Это было ощущение, пронзившее каждого, — словно гигантская ледяная гора, давившая на душу, на мгновение вздохнула и отступила на дюйм. Ее безмолвный гул сменился звенящей, хрустальной тишиной. И в самой сердцевине небытия, там, где еще секунду назад была лишь слепота, вспыхнул и погас один-единственный, дрожащий квант цвета. Цвета летнего неба, который кто-то отчаянно вспоминал.

Сайрус увидел это. Он увидел и улыбнулся, глядя на Свету. Их взгляды встретились через всю площадь, и в этот миг между ними не было ни балкона, ни толпы, ни угрозы небытия. Были только они двое. Двое бунтарей, которые только что своей любовью и своей правдой сделали для спасения мира больше, чем все пророчества и магические ритуалы, вместе взятые.

Они стояли так — он внизу, запыхавшийся пророк, она наверху, улыбающаяся ему сквозь слезы спасенная ведьма, — и между ними простиралась не площадь, а весь их долгий путь от свитков и правил к этой одной, единственно важной истине. Они не знали, выживет ли мир. Но они знали, что отныне он будет выкован из этого: из ее ума, его ярости и их любви, которая оказалась сильнее, чем сама пустота.

Площадь замерла в состоянии, не поддающемся определению. Это не был шок, не страх и не ликование. Это было нечто новое — коллективное, затаенное дыхание, ожидание того, что последует за титаническим сдвигом реальности.Слова Сайруса, его отречение и признание в любви, висели в воздухе, смешавшись с эхом отказа принца и тихими, но набирающими силу голосами людей, осмелившихся признаться в своих настоящих чувствах. Пустота на горизонте, та самая, что пожирала мир, дрожала, словно живая рана, на которую пролили очищающий огонь.