Книга Пособие по приручению принца. Инструкция прилагается, страница 55 – Katharina

Он говорил не как побитый пророк, а как влюбленный юноша, в ужасе от силы своих чувств.

Для Сайруса, чья жизнь была подчинена синтаксису и морфологии предназначения, его собственные чувства были хаосом, против которого у него не было иммунитета. Он всегда мыслил категориями глав, параграфов, сносок. Любовь в своде описывалась как «неотвратимое влечение избранных душ», «сплетение судеб» — красивые, но безликие клише.

То, что он чувствовал к Свете, не укладывалось ни в один из этих терминов. Это было не «сплетение», а взлом. Не «неотвратимое влечение», а добровольное, стремительное падение в пропасть, на дне которой сияло ее насмешливое, невероятное лицо. Он, хранитель текста, теперь сам стал текстом, который не мог себя прочитать. Каждая клетка его тела кричала о ней на языке, которого не было в лексиконе его мира. Это был язык запаха ее кожи — не описанного в поэмах «аромата роз», а простого, человеческого запаха, напряжения и чего-то неуловимого, только ее. Язык тепла ее руки, которое было не аллегорией, а физическим фактом. Язык того, как ее обыденный, лишенный всякого пафоса цинизм оказывался единственно прочным фундаментом в рушащейся реальности. Его признание было не просто словами. Это была капитуляция всей его старой системы ценностей перед новой, страшной и прекрасной истиной: иногда самая прочная магия — это отсутствие всякой магии. Иногда спасение мира заключается не в следовании великому пророчеству, а в том, чтобы вовремя взять за руку нужного человека и увести его в самое безопасное место, какое только известно. И для него таким местом была она.

Света протянула руку и коснулась его щеки. Его кожа была холодной. Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился.

— Этот мир, —сказала она, обводя рукой их маленькое убежище, — он был обречен с самого начала. Потому что он был ненастоящим. Прописанным. А то, что происходит между нами… — ее пальцы мягко провели по его скуле, — это самое настоящее, что со мной случалось. И в моей прошлой жизни, и в этой.

Он схватил ее руку, прижал к своей щеке, закрыл глаза. Его дыхание выровнялось.

— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Все эти дни… я смотрел на тебя и видел не Лилианну. Я видел тебя. Твою душу, твой ум. Этот удивительный, страшный, прекрасный цинизм. Твою практичность, которая оказывается мудрее всей магии этого мира. Твои… варварские методы, которые спасают там, где бессильны заклинания и мечи.

Он открыл глаза и посмотрел на нее. И в его взгляде не было больше ни ужаса, ни отчаяния. Была лишь ясная, горькая и бесконечно нежная правда.

— Я не влюблен в Избранную. Я не влюблен в героиню романтического фэнтези. Я влюблен в библиотекаря из другого мира. В Светлану. В женщину, которая находит спасение не в поцелуе принца, а в правильной организации логистики. В женщину, которая видит в Темном лорде не чудовище, а несчастного человека с неразрешенным конфликтом с отцом. Я люблю тебя, Света. Именно тебя. Со всем твоим сарказмом, твоей тоской по кофе и твоей удивительной, безрассудной храбростью, которая позволяет тебе танцевать с архивариусом, когда за окном рушится небо.

Он говорил это не как признание в любви из романа. Это было проще. Искреннее. Это было констатацией факта, самого главного факта во всей его жизни, оказавшейся выдумкой.