Книга Черный клинок, страница 127 – Айла Дэйвон

Пробираясь по закоулкам памяти, возвращаюсь кнему.

Мы познакомились в Учреждении. Я говорю «познакомились», а не «встретились», поскольку никогда его не видела.

Меня посадили в соседнюю камеру со стенами из крупных бетонных блоков и тяжелой металлической дверью, отделяющей заключенного от всего мира.

Прошла первая неделя в Учреждении, минуло первое «испытание». Пролив реки слез и выкричавшись, я наконец затихла в своем закутке. Тогдаегои услышала – тихий напев медленно просачивался сквозь незаметные щели между кирпичами.

Я сижу, безвольно привалившись к холодной серой стене. Первое «испытание» позади; все тело болит и кровоточит. Вдруг до моих ушей доносится неясный звук – похоже, с той стороны кто-то тихонько напевает. Я напряженно прислушиваюсь.

Здесь мне не с кем общаться – негодяи надзиратели не в счет, – поэтому так странно слышать чей-то голос, кроме своего собственного. Впрочем, голоса и нет – во всяком случае, слов я разобрать не могу, лишь грустный напев, да и тот через некоторое время смолкает.

Проходит еще несколько дней, а с ними новое испытание, и странный звук появляется снова. И на следующий день – тоже. Понемногу привыкаю: кто бы ни сидел в соседней камере, он обязательно споет после моего возвращения с очередного эксперимента. Неизвестный певец словно старается мне помочь, утолить боль.

Первые дни все начиналось с едва слышной мелодии, затем она превратилась в тихую, успокаивающую песню. Когда послышались ее слова, у меня перехватило дыхание и зачастило сердце; откуда-то из глубины души поднялась нежность, которой я здесь почти лишилась.

Не отдавая себе отчета, начала подпевать – так вместе мы и дошли до конца куплета. А потом голос меня позвал, но оказался он совсем не таким красивым и мелодичным, как во время пения. Тихий, хриплый, надтреснутый… Похоже, пытаясь говорить, сосед испытывал невероятную боль.

–К…ак? Н…ет!

Слова падали тяжело и с паузами, и я с трудом разбирала, что мне хотят сказать.

О чем он? Может, просит не подпевать?

Я, собственно, и не хотела – так получилось. Я и петь-то не люблю, особенно когда меня слушают.

Или он имеет в виду, что я больше его не услышу?

От этой мысли щемит сердце. Прекрасный голос в соседней камере и легкий грустный напев – единственное, что избавляет меня от непрерывного кошмара, заставляет забыть месяцы пыток, боли и тишины.

Песня несет успокоение, дает понять: я не одна. Пусть между нами толстый слой камня, и все же я раз за разом возвращаюсь к соседу.

–Извините, это больше не повторится, – отвечаю я. – Больше не буду петь, простите меня…

Не знаю, кто там за стеной, как его зовут, и все равно впадаю в отчаяние: неужели оборвется эта тонкая ниточка?

–Н…ет… Н…е-е-е-т! – кричит он.

Крик дается ему тяжело – в горле будто перекатываются шершавые камни, и он с болью спотыкается на гласных.

–Н…е пере…ста…вай п…еть! Т…ак кра…си…во…

Красиво? Он сказал – красиво?

Это что – шутка?

По-моему, мне еще никто не делал комплиментов за голос. В академии я пела тихо, слабо, редко попадая в ноты. Класс втихомолку потешался. О, как я ненавидела уроки музыки!

–Зра…эль… – помолчав, бормочут из соседней камеры.

–Что?

Я прижимаюсь ухом к стене, пытаясь расслышать.

–Ме…ня зо…вут Зра…эль.

–Зраэль… – повторяю я, уставившись на холодный серый камень, и вновь приникаю ухом к стене. Во всяком случае, теперь я знаю имя товарища по несчастью. – Я – Микай.