Книга Мой любимый хаос. Книга 2, страница 80 – Татьяна Сотскова

Она не договорила. Не стала. В этом не было нужды. Вся гамма пережитых за эти минуты эмоций — леденящий страх, животное желание выжить, парализующее ощущение полной беззащитности — была написана у них на лицах.

Они поняли это без слов. Они были чужаками в смертельно опасном мире, и их первая схватка с его реалиями едва не стала последней. И самое страшное было в том, что они это прекрасно понимали.

Тишину, наконец, нарушил Максим.

Он оторвал ладонь от лица и посмотрел на Джека. И по его лицу, ещё бледному от недавнего страха, медленно поползла широкая, немного дурацкая, но самая искренняя улыбка, которую он мог изобразить.

— Ну что? — он подмигнул магу времени, и в его голосе снова зазвенел тот самый авантюрный задор, что так раздражал и одновременно притягивал. — Я же говорил. Сработало! Туристы, блин! Кто бы мог подумать?

Джек Талэо медленно, будто костяная статуя, оживающая после долгого сна, повернулся к нему. Его лицо, обычно представляющее собой маску полного самообладания, дрогнуло. Уголки его губ на мгновение поползли вверх, создав нечто, что у любого другого человека можно было бы с натяжкой назвать улыбкой.

— Сработало, — сухо подтвердил он, и его голос был похож на скрип старого механизма. — На этот раз. В следующий, когда нас будут допрашивать не рядовые головорезы, а кто-то поумнее, нам может так не повезти'.

Но даже его скептический, предостерегающий тон не мог скрыть лёгкого, едва уловимого оттенка в его голосе. Это было нечто среднее между усталым облегчением и… уважением. Признанием того, что эта отчаянная, абсурднаяидея, родившаяся в панике, сработала там, где могла бы провалиться любая продуманная легенда. Она спасла их от допроса, а возможно, и от чего-то гораздо худшего.

Они всё ещё были в логове зверя. За стенами этой конуры продолжался хаос, и где-то в этом аду была их цель. Но теперь у них появилось нечто большее, чем просто страх. У них была легенда. Хлипкая, нелепая, держащаяся на честном слове и актёрском мастерстве.

Но это была их единственная ниточка, связывающая их с призрачной, шаткой безопасностью в городе, где каждый следующий вдох мог стать последним.

Третий день. Или четвёртый? Я почти не помнила, когда последний раз спала. Веки были тяжёлыми, как свинец, а в висках отстукивал ровный, навязчивый ритм усталости. Но это была приятная усталость. Та, что приходила после долгой, честной работы, когда ты полностью погружён в процесс и забываешь о существовании всего остального мира. Она опьяняла сильнее любого вина.

Мои руки, покрытые мелкими царапинами и пятнами припоя, сами знали, что делать. Они паяли, гравировали микроскопические руны на внутренней поверхности резонаторов, собирали крошечные шестерёнки и пружинки в сложнейший механизм.

Воздух в мастерской был густым и сладковатым, пах озоном от магических разрядов, раскалённым металлом и маслом. Это был запах творения.

И я чувствовала себя… нужной. По-настоящему. Не обузой, не позором семьи, не слабым магом.

Каждый идеально откалиброванный инструмент, лежащий на своём месте, каждый кусок редкого сплава или кристалл, доставленный по моей просьбе, — всё это было молчаливым проявлением заботы. Суровой, деловой, но заботы. Здесь от меня чего-то ждали. Здесь в меня верили.