Книга Мой любимый хаос. Книга 2, страница 12 – Татьяна Сотскова

Его тон был холодным и отрезвляющим, как ушат ледяной воды посреди истерики. Для Кассиана обитатели низа не были ни бунтовщиками, ни людьми со своими страстями. Они были просто строкой в бесконечном балансе. Строкой дешевой, эффективной и, что самое главное, легко заменяемой в бухгалтерских книгах, но не в реальности.

Агриппина, сраженная этой каменной логикой, бессильно опустилась в свое обитое дорогой кожей кресло, с грохотом задвинув его. Ее пыл, ее ярость и ее страх разбились вдребезги о непробиваемую стену цифр и финансовой целесообразности.

Она, отведя взгляд в окно, за которым безмятежно сияли чистые улицы Лилилграда, в сторону той самой «ямы», чье экономическое значение только что былотак весомо подтверждено. Ей нечего было возразить. Цифры были против нее.

По столу прокатилось несколько кивков. Не горячих, не одобрительных, а деловых и согласных. Кошельки, как всегда, оказались самым веским аргументом в споре с гуманностью.

Советник Валерий, изящный мужчина, чья главная обязанность заключалась в поддержании безупречного блеска и лоска Лилилграда, скептически, почти болезненно, поднял тонко выщипанную бровь.

Он смотрел на Кассиана так, будто тот только что предложил развести в парадном бальном зале самый настоящий свинарник.

— Прекрасные цифры, Кассиан, не спорю, — начал он, и его голос звенел, как тончайший хрустальный бокал, по которому слегка стукнули. — Но позволь спросить, великий бухгалтер: и где же мы их будем селить, всех этих… трудолюбивых работяг, если, как ты столь разумно предлагаешь, оставим их в живых и здоровых?

Он сделал театральную паузу, наслаждаясь вниманием.

— Здесь, среди нас? В наших чистых, благоухающих кварталах? В наших домах с видом на парки, а не на помойки?

Он плавно поднялся с места, отряхивая с рукава своего сюртука невидимую пылинку, и театрально обвел зал взглядом, полным неподдельного, физиологического отвращения.

— Коллеги, не забывайте, чем является Лилилград! — его голос зазвучал пафосно и проникновенно. — Это не просто город. Это — жемчужина в короне империи, средоточие культуры, утонченности и благополучия! Присутствие этой… черни… этой грязной, неотёсанной массы осквернит всё, что мы так лелеем! Они превратят наши парки в вытоптанные пустыри, наши улицы — в зловонные базары, а наш воздух, напоенный ароматами цветущих садов, — в ту самую удушливую смесь, которой они дышат в своей яме!

Он выдохнул последнее слово с таким трепетом, будто говорил о величайшей святыне, которую вот-вот осквернят.

— И не смейте забывать о репутации! — воскликнул Валерий, размахивая изящной, холеной рукой с печатью на мизинце. — Мировое сообщество, наши партнеры из столицы и соседних королевств, будут смотреть на нас с презрением! Мы превратимся в посмешище, в город, где изысканные аристократы вынуждены делить тротуар с отбросами, дышать одним воздухом, видеть их убогие лачуги из окон своих будуаров! Кто тогда захочет приехать к нам на балы, заключить выгодный контракт или выдать замуж свою дочь?

Его довод был откровенно снобистским и лицемерным, ведь он сам ежедневно наживался на труде этих «отбросов». Но он бил точно в цель — в самое уязвимое место сидящих в зале: их тщеславие и глубинный, панический страх потерять лицо, статус, оказаться не «достаточно чистыми» в глазах высшего света.