Книга Развод и выжженная истинность, страница 45 – Кристина Юраш

Я лежал с закрытыми глазами. Дышал часто. Слишком часто. И чувствовал, как под тканью штанов тело предаёт меня.

Встал.

Проклятье… Надеюсь, она этого не заметила.

Я сжал зубы. Так сильно, что эмаль хрустнула. Когти впились в одеяло.

Не шевелись. Не дыши. Не думай. Не думай о том, как ласкал ее тело на этом покрывале, как заворачивал ее, изнеможденную, вздрагивающую и пьяную от поцелуев, прижимал к себе, чтобы без слов, одним выдохом в ее волосы прошептать ей, насколько она восхитительна, насколько она прекрасна, насколько она… моя…

Потому что если она увидит… если она поймёт, что её руки, её боль, её ненависть — всё это возбуждает меня… она никогда не коснётся меня снова. А я… я готов принять любую боль.

Я посмотрел на нее, видя, что она смотрит на мои штаны.

Она всё понимала.

Её лицо, бледное, с расширенными зрачками, повернулось ко мне. Губы дрожали. Не от магии. От того, что она видела: как мои зрачки сузились до вертикальных щелей, как дыхание сбилось, как ткань на бёдрах натянулась от желания, которое я не мог скрыть.

Лишь бы её пальцы снова легли на мою кожу.

— Ещё раз, — прошептала она. Голос дрогнул. Не от страха. От чего-то другого. От того же, что билось во мне: телесная память, которую не убьёшь ни проклятием, ни выжженной меткой.

И япочувствовал, что что-то есть в ней. Что-то осталось на пепелище. Словно маленькая искра уцелела. Только искра. Только одна-одна. Ее можно потушить неверным движением. Или снова разжечь в пламя.

И в этом была моя истинная казнь: не боль от её магии.

А то, что я хочу этой боли. Хочу до безумия. Хочу до тех пор, пока её пальцы не станут последним, что я почувствую перед смертью.

— Мне кажется, на сегодня достаточно! — послышался голос Дуази. — Пока что хватит жертв.

— Нет!

Мы произнесли это хором. Не сговариваясь. Эта искра, которую я почувствовал. Я знал, что это именно она прошептала это: «Нет». Ее искра и моя страсть.

Сдержись. Сдержись. Сдержись.

Но дракон внутри рычал, разрывая мою волю на клочья:

Пусть видит. Пусть знает. Пусть понимает: даже после всего — я всё ещё её. Даже когда ненавижу себя за это. Даже когда знаю, что она никогда не простит. Даже когда метка выжжена дотла — я всё ещё её.

Я вышел вслед за стариком.

— Я был бы очень рад, если бы наше пособие донесло меня до башни! — заметил он, хитро усмехаясь.

— Я вообще-то император, — произнес я, глядя на старика с усмешкой. Передо мной хитрый старый лис. Который умеет повернуть все так, что кажется, иначе быть не могло.

— Нет! Сейчас ты — пособие! — заметил Дуази. — Вот отнесешь старика в башню, и снова императорствуй сколько влезет! И мы снова станем на «вы». И я даже буду кланяться…

Я поднял его на руки. А ведь он здорово придумал с «пособием». Отдать должно, это было гениально. Не пустить ее в Академию, дать мне шанс снова быть с ней рядом…

Как только дверь закрылась, а я сгрузил старика в кресло, он крякнул и отложил палку.

— Сейчас она проголодается, — вздохнул старый Дуази. — Магия всегда отнимает много сил…

Он посмотрел на чужие книги, которые стояли на полке.

— Интересно, почему у вашего притворного… ой, простите, придворного мага столько книг по темной магии? — заметил Дуази.

— Вы думаете, это он? — спросил я, резко повернувшись к старым книгам, как коршун к мыши.