Книга Китаянка на картине, страница 82 – Флоренс Толозан

Снова чувствую глубокое и спасительное облегчение.

В доме сейчас мертвая тишина. Мэл спит. Я ложусь рядом.

Заснуть не получится. Это ясно.

Цикады наконец устали. Упрямые ароматы лаванды вплывают в раскрытое окно. Я улыбаюсь ангелам.

Я хочу только одного — дать себя искусить непостижимому.

Я обязан признать, с абсолютным согласием сердца, что Мелисанда — этоМадлен и что я — этоФердинанд.

Потому что так суждено.

И что теперь?

Во мраке, глядя в потолок, я даю клятву: никогда не забывать о том, как мне повезло встретить Мелисанду. Я произношу слова торжественного обещания: делать все, чтобы упрочивать наше высшее блаженство. Бесконечно.

Голос крепнет. Но кто же тогда, чья высшая сила управляет этим балетом душ? Или благословение снизошло только на нас с Мэл? Сколько историй мы уже пережили в прошлом? И сколько из них вместе? Как могли мы постичь, что наши жизни уже встречались, когда мы были Мадлен и Фердинандом?

За вопросами следуют другие вопросы, и еще, еще… Что-то дьявольское.

Если я так и не перестану задавать их самому себе, кончится тем, что я сойду с ума.

В глубине души я решаю взять на себя дополнительное обязательство — чтобы окончательно не чокнуться — и расставить по местам в моей истерзанной душе эти вопросы, на которые не нахожу никакого ответа. А потом — раз и навсегда признать, что все потенциальные возможности человеческого мозга прискорбно недостаточны.

Вера объясняет то, что разум объяснить неспособен. И вера с трудом дает ответы на те загадки, какие создает разум, потому что в ее лоне все нерационально, иначе она была бы знанием.

И вот эта истина, моя, мировая истина, истина тех, кто был до меня и кто придет мне на смену, это глубоко личное убеждение, которое я храню в недрах своих мыслей, и порождает у меня чувство согласия с самим собою, ибо она есть то, что меня устраивает больше, нежели расстраивает.

Я вспоминаю себя лицеистом, свои занятия философией, как я корпел над одной из тем для доклада: допускаете ли вы, подобно Ницше, что, «имея веру, можно обойтись и без истины»? Сегодня вечером эта цитата встала во весь свой гигантский рост.

Мне поневоле остается лишь смирение. Признаю, что чувствую себя растерянным. И наконец безропотно соглашаюсь принять собственную неспособность понять ту загадку, какой и является жизнь, уверовать, не будучи абсолютно уверенным.

Я полагаю, что доказательства, которые я получил, достаточно приемлемы, чтобы изгнать частицу сомнения. Ведь на свете есть столько всего, что выше человеческого понимания…

Поворачиваюсь к Мелисанде, она крепко спит, пропитанная влажным жарким теплом постели. Я тесно прижимаюсь к ней, зарываясь пальцами в ее шелковистые волосы, которые я не устаю ласкать, и шепчу ей на ухо, что люблю ее.

Сонная, она прижимается ко мне. Длинная маечка, в которой она спит, изящно облегает изгибы ее тела.

Мне не хватает красноречия, чтобы сказать ей, как она дорога мне.

Я и раньше говорил женщинам «люблю», но сейчас у этих слов совсем другая цена.

Как ее выразить, такую разницу?

Надо было бы выдумать особый язык, только мой и ее. И всех тех, на кого снизошло то же благословение — любить как мы.

Да, я изменился. Моя жизнь изменилась с того дня, как я встретил Мэл.

До нее в моем сердце царила пустота — я чувствовал ее, но не придавал значения. Отныне такой вакуум стал бы невыносим.