Книга Лепестки Белладонны, страница 189 – Джулия Вольмут

Перевернувшись на спину, она долго смотрела в потолок и слушала любимого немецкого музыканта Bosse, гоняя по кругу песню Steine. На улице смеркалось, зажглись фонари. Целый день Мира ничего не ела и ничего не делала. Но пришло время позвонить доктору Веберу.

– Здравствуйте. Я приеду через тридцать минут. Подготовьте бумаги.

В холодильнике номера она нашла сэндвич с индейкой и съела его, не чувствуя вкуса. Приняла душ, заплела волосы в косу, примерила белое платье. Тристан любил, когда Мира надевала простые наряды: «Ты похожа на лесную фею», – говорил он. Но феи не украшали руки татуировками и не тянули с решением долгие восемь лет. «Надеюсь, ты простишь эгоистичную фею. Сегодня я буду красивой только для тебя», – обратилась она к другу.

– «Надежда – худшее из зол, она продлевает мучения»[71], – сказал доктор Вебер, заполняя бумаги. – Подумайте над этой фразой, Эльмира.

– Я подумаю над словами тех, кто мне действительно важен, – отрезала она. – Делайте свою работу. – Мира закинула ноги в армейских ботинках ему на стол. Франка бесило, когда она так делала. Бунтарская часть Миры надеялась, что доктору Веберу ее поведение тоже будет неприятно.

Но, закончив с бумагами, он поднял на нее взгляд. В бледных озерах его глаз она не увидела ничего, кроме усталости и сочувствия.

– Распишитесь здесь. – Доктор Вебер ткнул вниз листа.

Мира села ровно, взяла ручку и застыла. «Согласие об отключении от аппарата жизнеобеспечения. Пациент: Тристан Кассиль. 24 года».

Роспись вышла смазанной и украшенной кляксами чернил.

– Вот и все, – сказал доктор Вебер, забирая бумаги. – После праздника пройдет процедура кремации. Вы все сделали правильно. – Мира вздрогнула, ощутив руку врача на запястье. Отеческий жест, мягкость в голосе. – С Рождеством, Мира.

– Вас тоже, – пискнула она и резко вскочила, едва не опрокинув стул.

Коридор больницывстретил тишиной и холодом. Мира пожалела, что оставила куртку в гардеробе. Потирая озябшие плечи, она шла в направлении палаты Тристана. Но остановилась, так и не дойдя до поворота. Хотела ли она видеть, как его отключают? Как перекладывают с койки на каталку? Нет, не его. Тело. Безжизненное тело.

Подняв защипавшие глаза к потолку, Мира всхлипнула.

– Ну что, доволен? – пробормотала она. – Иди, танцуй с Дэвидом Боуи и Фредди Меркьюри. Когда-нибудь я к вам присоединюсь.

Она осеклась, заметив приоткрытую дверь. Заглянула. Оказалось, это комната отдыха. Пустая – почти все уехали на праздники.

Среди книжных полок и мягких кресел находилось пианино. Мира села на деревянную скамью и подняла крышку инструмента.

– «Было ли моим наказанием, когда я… Когда я все поняла?– Слезы мешали петь, но она упорно наигрывала мелодию и продолжала: – Больно, но я уверена, что поступаю правильно. –Музыка стала необходимой терапией. Боль – искусством. – Что я возьму с собой? Все наши истории, о которых я бы не рассказала. –Мира допела куплет и замолчала. Прикрыла глаза. И вновь ударила по клавишам. – Мне следовало знать, что любовь не всегда одинакова. Не хочу уходить, но я не могу остаться. –За нее будто пел Тристан. Он уходил. Мира не верила в переселение души, но в тот момент, порхая пальцами по клавишам, чувствовала единение с другом. Тристан прощался. Или она прощалась с ним? – И у вечности будет конец»[72].