Книга Пламя в цепях, страница 147 – Джулия Вольмут

Она помотала головой.

– Наверное, я рехнулась. Хогарт прав, эта индустрия… из-за нее в моей голове произошел какой-то сдвиг.

– Хогарт?

– Неважно, – Пат утерла слезы. – Да, мне понравилось. Настолько понравилось, что я поняла – ты был прав. Я хочу всего этого… с тобой.

– Моя любимая фраза «ты был прав», после «спасибо, Голдман», – я гордо выпятил грудь и получил удар под ребра. – Ай! Нам пора внести изменения в контракт: нельзя бить своего Доминанта.

– Заткнись и поцелуй меня, Клоун.

Я говорил, что мне не нравится подчиняться женщинам? Такие приказы я готов исполнять каждый день, каждый час, каждую гребаную секунду. Притянув к себе и зарывшись пальцами в ее волосы, я целовал Кошечку долго и страстно.

– Расскажем о нас после спектакля. Сейчас мне нужно думать только о выступлении. – Патриция стояла у зеркала и подкрашивала ресницы.

Я лежал на кровати, наблюдал за Пат и не мог не думать о том, что скоро она каждый день будет вот так собираться после ночи в моей постели.

– Джон? – Пат серьезно посмотрела. – Ты не против?

– Хм… Кошечка или трусливый мышонок? – попытался разрядить обстановку. Мне хотелось кричать о нас всему миру, но я как никто знал, насколько ей важен спектакль. – Конечно, сладкая. Но я все равно считаю, что твоим родителям нужно знать, на что ты пошла ради них.

Я не понимал, почему мне было важно, чтобы они приняли все стороны Пат. Возможно, потому что я сам не сыскал одобрение отца, а может, не мог видеть, как Патриция несет груз на своих плечах – нужно обсудить этот вопрос на следующем сеансе с психотерапевтом.

– Моим родителям нельзя ни о чем знать! Ни в коем случае, Голдман! – Пат подошла и пригрозила мне кулаком. – Ни в коем случае!

– Хорошо-хорошо, – я встал и притянул ее к себе. – Обещай, что после спектакля у тебя не будет никаких отговорок. Дерек и Астрид все узнают, а ты… – я оставил на ее губах поцелуй, – ты станешь моей.

Пат несмело улыбнулась:

– Мне впервые не хочется треснуть тебя за такой пафос.

Патриция Болдуин

В бруклинском Грин-Вуде ничто не напоминало о суете Нью-Йорка: не грохотало метро, не спешили прохожие и не доносился вой полицейских сирен. Будто очередной Центральный парк: высокие деревья, красивые памятники, живописный пруд. Но вместо семей на пикниках всюду могильные плиты. Сотни людей, чьи жизни закончились, – и я могла быть одной из них. Эта мысль не пугала, скорее… давала сил: пока я дышу, у меня есть возможность все исправить – совершать добрые дела, идти к целям, любить…

Любить.

Вчера состоялось открытие «Эль-Эль», и я призналась, что не могу без Джона Голдмана. В первую очередь я призналась себе и мечтала строить с ним будущее. Но прошлое напоминало зловещую тень.

– Ты не виновата, Патти. На твоих глазах погиб любимый человек. Ты не могла адекватно мыслить, – заявил отец в тот день, когда мы сбежали из Нью-Йорка, – твои друзья совершили убийство, а не ты.

Папа повторял эти фразы, пока я не поверила, и думал, что защищает меня. Когда я рассказала ему, что все вспомнила, он остался при своем мнении: мое будущее было бы разрушено. Но чувство вины росло, как опухоль, трансформировалось, и вместо переживаний о смерти полицейского я корила себя за сломанные судьбы: родителей, Калеба, Дэни. В Луксоне я пыталась исправить мир: объясняла девочкам важность личных границ, выбивала оружие из рук хулиганов, вступалась за пострадавших от насилия. Мне хотелось сделать мир лучше, но в Нью-Йорке я едва не потеряла себя – работа в порноиндустрии ломает многих. Оказалось, я искала искупление не там и не для тех.