Книга Твои валентинки, страница 127 – Анастасия Стер, Лера Деревянкина, Кэсси Крауз, и др.

Зайдя в помещение, я облегченно выдохнула, когда никого больше внутри не обнаружила. Сперва я, по обыкновению, направилась к роялю в центре аудитории, за которым отрабатывали навыки большинство студентов. Однако на полпути замедлила шаг. Внимание переключилось на потертый рояль, на котором репетируют новички. Его покрывали царапины и пятна. Он будто воплощал собой полную противоположность идеальности.

Внутри меня что-то щелкнуло.

Подойдя ближе, я осторожно коснулась клавиш. Надавила. Звук задребезжал.

– Ты не идеален. И тебе все равно, – заметила я вслух и села за старый инструмент.

И начала играть. Не очередное великое и признанное произведение, а простую детскую колыбельную, которую когда-то напевал мне отец. Я подбирала ноты на слух. Играла тихо, неуверенно. Играла для той маленькой девочки, которой когда-то была. Девочки, которую заставили отринуть любые чувства ради идеальной техники.

На первой ошибке я поморщилась, но заставила себя продолжить. На второй едва заметно дрогнул уголок губ. На третьей я позволила себе слабую улыбку, а на четвертой… я просто ее не заметила. Пусть даже уши продолжали улавливать фальшивые ноты, будто символизировавшие мое поломанное детство.

И, кажется, именно тогда меня настигло простое осознание: чувства – не погрешность, не блажь и не помеха. Именно чувства придают нашей жизни красочные оттенки. И они всегда при мне – в моей ярости, в злости, в моем запретном влечении к мужчине, который так усердно пытался меня сломать.

Сыграв последнюю ноту, я выдохнула, словно сбросив с себя многолетнюю тяжесть пустого существования. Словно проснувшись от долгого сна.

– У тебя ничего не выйдет, Джулиан, – прошептала я себе, впервые произнеся вслух егоимя. Обращаясь к нему так, будто он стоял передо мной.

Сейчас, анализируя все его поступки, я все больше приходила к выводу, что Хибберт не жаждал создать гения. Он стремился взрастить свою копию, но, как только она проявляла признаки самостоятельности, он ломал ее, чтобы собрать заново под свой шаблон и управлять ею. И я для него очередной трофей.

Отчего-то именно эта мысль пропитывала нутро горечью. Я хотела, чтобы он увидел меня настоящую. Не очередной проект, а меня. Мию Сандерс – девушку, которая, несмотря на всю боль, тонула в своей безнадежной влюбленности в музыкального гения с ангельским ликом и дьявольской душой.

Время перевалило за полночь. Возвращаясь из репетиционной, я прошла по коридору, ведущему в аудиторию Хибберта. И замерла на месте, заметив под его дверью свет.

Что он делал здесь в такой час?

Осторожно приоткрыв дверь, я позвала:

– Профессор Хибберт? – зашла внутрь и огляделась. – Маэстро?

Аудитория пустовала. На столе стояли две открытые бутылки пива. Я вскинула бровь. Пиво никак не вязалось с образом Хибберта. Принимал здесь гостей?

Вокруг рояля валялось несколько скомканных листов. Подняв один из них, развернула.

– «Исповедь», – прочитала название, а следом перевела взгляд на ряд нот.

Сердце забилось сильнее. Он все же сочиняет что-то новое?

Направившись к роялю, я жадно впитывала взглядом ноты.

Сев за инструмент, попробовала воспроизвести фрагмент и нахмурилась. Звучало слишком хаотично. Проиграв фрагмент еще дважды, начала импровизировать – слегка наивно, но искренне. Вкладывая в ноты частичку себя. Новойсебя. Той, что готова принять: идеала не существует, он только в нашей голове.