Книга Абсолютная высота, страница 51 – Александра Полякова

Аня стояла, парализованная. Ветер выл, завывал в её ушах, но внутри была такая тишина, от которой звенело в висках. Она чувствовала… ничего. От него – ровным счётом ничего. Он стал для неё таким же, как любой другой человек на улице – закрытой книгой, эмоциональным белым шумом. Он выполнил своё обещание. Он подарил ей отсутствие.

Но это отсутствие было тяжелее любой боли. И ветер унёс его следы с края земли, оставив мне только эхо его тишины – самую громкую и невыносимую боль, которую я когда-либо носила внутри. Боль от того, что он ушёл, чтобы остаться в живых. Чтобы жила я. Ценой того, что умер в себе самом.

Он отступил на шаг – не в пропасть, а внутрь себя, – и Аня почувствовала это как удар: связь порвалась, как натянутая нить, разрезанная ножом, оставляя фантомную боль в груди, где раньше билось их общее сердце. Внезапно мир оглох: его эмоции, бушевавшие в ней как океан – нежность, режущая как лезвие; страх, холодный как лёд; любовь, жгучая как пламя, – испарились, оставив вакуум, высасывающий воздух из лёгких. Её кожа покрылась морозом, мурашки побежали по спине, а в ушах зазвенела тишина – громкая, невыносимая, как крик в пустоте. Она почувствовала вкус крови на губах – своей, от закушенной губы, – и солёный привкус слёз, капающих по щекам, замерзающих на ветру. Его глаза, теперь стеклянные и пустые, смотрели сквозь неё, как через окно в никуда, и это было хуже смерти: отсутствие, осязаемое, тяжёлое, как камень в животе. Ветер трепал его пальто, неся запах снега и металла, но от него больше не исходило ничего – ни тепла, ни эха. Аня упала на колени, бетон впился в кожу, холодный и безжалостный, и слёзы хлынули – её собственные, полные утраты, где каждый всхлип был криком по нему, эхом в той тишине, которую он ей подарил как проклятие. Оставил её одну на краю – с целым миром тишины, которая стала самой страшной пыткой, потому что в ней больше не было его голоса. Ни его страха. Ни его любви. Ничего.

Только эхо. И понимание, что это и есть его последний, самый страшный и самый совершенный дар. И его окончательное наказание для них обоих.

Эпилог

Она не помнила, как спустилась с горы. Память вырезала куски: ледяной металл перил под её обледеневшими пальцами; лицо кондуктора фуникулёра, искажённое беспокойством и вопросами, которые она не слышала; долгая, тряская поездка вниз, где каждое движение вагонетки отдавалось в её пустом чреве глухой, механической болью. Мир превратился в немое кино, где она была единственным зрителем, лишённым звука и смысла.

Когда она очнулась, уже стояла посреди гостиной пентхауса. Тишина. Та самая, желанная когда-то, совершенная тишина. Воздух, отфильтрованный до стерильности, не нес ни запахов, ни намёков на чужую жизнь. Вид из окна – безмолвная, сверкающая под зимним солнцем игрушка-Цюрих. Всё было так, как он обещал. Идеальное убежище.

Аня сделала шаг. Потом другой. Её тело двигалось автоматически, как у хорошо смазанной марионетки, нити которой держит невидимый кукловод-привычка. Она подошла к месту у окна, где он обычно стоял. Где от его тепла на стекле иногда оставалось слабое, быстро исчезающее пятно. Теперь стекло было идеально холодным и чистым.

Она подняла руку и прикоснулась к нему кончиками пальцев. Холод немедленно впился в кожу, побежал вверх по руке, к локтю, к плечу. Это была единственная боль, которую она чувствовала. Своя. Простая, физическая, примитивная. И от этого осознания её вдруг затрясло. Мелкая, неконтролируемая дрожь, зародившись глубоко в костях, вырвалась наружу, заставив зубы выбить частую, беспомощную дробь. Она обхватила себя руками, пытаясь сдержать эту бурю, но дрожь лишь усиливалась, сотрясая её, как в лихорадке.