Книга В Питере - жить? Развод в 50, страница 55 – Евгения Серпента

Перестук колес затягивал в дремоту. Мы въехали в полосу дождя, задернувшего занавес, за которым скрылся Питер. Впереди была Москва. Настоящее. Реальность.

Утром первым делом уволю Марго, подумала я, проваливаясь в сон.

----------

*Персонаж фильма Э. Рязанова «Ирония судьбы, или С легким паром»

**Имеется в виду режиссер К. С. Станиславский и его знаменитое «не верю!»

Лика

Интересно, где именно между Питером и Москвой белая ночь превращается в не белую? И не поймешь, потому что льет дождь. А уезжали при ясном небе. Как будто оно огорчилось и заплакало.

Мне тоже хочется плакать. От растерянности. Потому что не понимаю, что со мной происходит.

Что это вообще было, мать твою за ногу? Да нет, и было, и есть. Продолжается. Present Perfect Continuous. Настоящее совершенное длящееся.

И не уснуть, хотя спали каких-то пару часов. Обнявшись так крепко, словно все происходящее сон и надо как-то удержать его, не дать развеяться.

Закрываю глаза — и снова вижу все, что было. Не просто вижу. Погружаюсь с головой. И дело не в сексе. Не только в нем, хотя ничего похожего со мной еще никогда не было. Но если бы только это, я бы не чувствовала себя сейчас до такой степени ошарашенной и… да, и беспомощной.

Как получается, что человек, которого толком и не знаешь, внезапно оказывается дверью в другой мир? И вот ты стоишь на пороге и не решаешься сделать шаг, потому что понимаешь: обратной дороги уже не будет. И тянет, и страшно.

Перестук колес вводит в транс, и я опять там, в его квартире, отмотав пленку на восемнадцать часов назад. Плавлюсь под его руками и губами, растекаюсь, как растаявшее мороженое. Разлетаюсь на атомы в ядерном взрыве и собираюсь снова. Только порядок уже нарушен, словно они перемешались и встали не совсем так, как было. Потому что теперь я другая Лика. Не та, которая за сутки до этого вышла из поезда на перрон Московского вокзала. И прежней уже точно не буду.

На часах начало восьмого. Утро, вечер? Все смешалось. В этом городе и не разберешь.

— Во сколько у тебя поезд?

— В одиннадцать. Вечера.

— Значит, у нас еще вагон времени. Ты ведь не уйдешь?

Качаю головой, нахожу телефон, пишу маме, что увидимся на вокзале. Все, теперь можно… что? Да не все ли равно? Трахаться, целоваться, разговаривать или молчать о чем-то, спать, есть, пить кофе. Просто лежать в обнимку. Да, еще целый вагон времени, которого катастрофически мало. Оно то застывает, то летит со свистом. Я хотела бы пить его крошечными глоточками, чтобы растянуть, но не получается. Получается жадно, залпом, и все никак не напиться.

Стараюсь не думать о том, что будет дальше. Потому что очевидно же — ничегоне будет. Он в Питере и никогда не переедет в Москву. А я — в Питер. Ездить друг к другу в гости? Или поселиться в Бологом? Кстати, оно вообще склоняется, Бологое? Да хрен с ним, не суть. Суть в том, что какие могут быть отношения на расстоянии? А если и могут, то очень недолго.

Вот поэтому я и хочу взять от этой ночи и дня все, что только можно. Так, чтобы было о чем вспомнить в рутине будней. А может, даже и в старости. Кто знает, вдруг это окажется самым ярким воспоминанием всей моей жизни.

А Питер, похоже, не хочет меня отпускать. Иначе чем объяснить пробку воскресным вечером, и не на пригородном шоссе, по которому едут с дач, а в центре города? Мама прислала сообщение, интересуясь, собираюсь ли я вообще возвращаться.