Книга В Питере - жить? Развод в 50, страница 14 – Евгения Серпента

— Кафе при ресторане «Москва». Было когда-то. Тусовка системы.

— Системы?

Мне правда интересно, но это что-то настолько далекое... Как стиляги на Тверской, о которых с придыханием рассказывал дед.

— Андеграунд. Поэты, музыканты, художники. Всякая богема. Закрылся, когда мне было пятнадцать. Мы с подружкой туда ходили пить кофе. Но больше на людей поглазеть. Я была такая домашняя девочка, а она… как бабуля говорила, оторви и брось. Но мы дружили. Вот она как раз знала всех. И мне показывала.

— И что с ней стало? — Я наматываю на вилку длинную узкую полоску рыбы, обмакиваю в творожный крем. — Потом?

— Не знаю. — Мама пожимает плечами. — Мы перестали общаться, когда я уехала. Не ссорились, просто как-то… само собой сошло на нет. Да и отцу твоему она не нравилась.

М-да, походу, полностью отвлечься не получится. Слишком тесно все связано. Но, по крайней мере, упоминает о нем спокойно. Не рыдает, не матерится.

— Ма, прости за нескромный вопрос. А если отец вдруг поймет, что облажался, и попросится обратно? Ты смогла бы его простить?

— Простить? Помириться? — усмехается холодно. — Нет. Умер Максим — и хуй с ним.

Не матерится, да? Правда?

Вообще к мату я отношусь нейтрально. Не фанатка этого пласта лексики, но и не противница. И сама могу загнуть крепко, но считаю, что все должно быть к месту и в меру. Просто большинство женщин матом ругаться не умеют. Звучит пошло и хабалисто. А вот у мамы получается как-то… изящно. Возможно, на контрасте с интеллигентной внешностью?

— Подобные перлы в устах искусствовэда напоминают тот самый анекдот. Про прачечную и министерство культуры.

— Ну потому что из песни слова не выкинешь, — говорит она спокойно. — Уж лучше так, чем «млять» или «пофуй». А более приличные варианты не соответствуют эмоциональному фону.

Ну да, маменька та еще язва. Когда другие орут, она жалит со спокойной улыбкой. Я так не умею. Если пытаюсь скрыть злость, все равно переливается через край.

В мои школьные годы у нас все было сложно. Разумеется, мне казалось, что родители не понимают, ограничивают свободу и вообще мешают жить. Мама не читала нотаций, как отец, не пугала «подолом», как бабушка. Иногда мне казалось, будто ей просто наплевать, что со мной — есть и будет. Даже когда в десятом классе я выключила телефон и пришла домой в третьем часу ночи, отец орал, а она оставалась спокойной, как Снежнаякоролева.

«Мы очень переживали, Лика», — это было сказано таким ледяным тоном, что захотелось визжать и топать ногами. Лишь бы расколоть этот лед. Чтобы она показала, способна ли вообще переживать.

Гораздо позже я поняла наконец, что все ее подлинные эмоции глубоко под маской спокойствия. Сейчас уже трудно сказать, как именно это произошло, но с того момента началось наше сближение.

Закончив и расплатившись, мы выходим и сворачиваем на Невский. До гостиницы минут пятнадцать пешком. Снова радуюсь, что без чемоданов. Мама смотрит на другую сторону проспекта.

— Сейчас устроимся и первым делом в «Стокманн». Надо купить что-то подходящее. Не таскаться же целый день в юбке и на каблуках.

Тут я с ней полностью согласна. На мне брюки и лоферы, но они не для длительных прогулок. Одна опасность — не зависнуть бы в шопинге на полдня.

Вот и гостиница — канареечно-желтый дом на улице Стремянной. Так и хочется назвать ее Стрёмной, хотя на самом деле она вполне симпатичная. И гостиница тоже. Чем-то напоминает отель в Праге, где останавливались еще до ковида. Уютный номер на втором этаже, окна в тихий дворик-колодец. Тянет прилечь на кровать, подремать немного. Но мы сюда не за этим приехали.