Книга Судьба в сугробе, страница 23 – Агата Вебер

— Э-э-э, — сказал Алексей.

— Что «э-э-э»? — спросила я.

Ракета, вместо того чтобы взмыть в небо, зашипела, завертелась волчком на земле, выстрелила в нас дождём искр и, описав дугу, рванула в сторону нашего домика. Мы в ужасе наблюдали, как она врезается в сугроб у самого крыльца и, выгорев, затихает, оставив на снегучёрный угарный узор, похожий на печать судьбы.

Наступила гробовая тишина.

— Ну… — сказал Алексей. — Пиротехническая система показала нестандартное, но, в общем, зрелищное поведение.

— Она показала, что тебя нельзя подпускать к огню и сложным системам, — констатировала я, осматривая ущерб. — Мы чуть не снесли собственное жилище. В первую же ночь совместного… релиза.

— Зато теперь у нас есть уникальный паттерн на снегу, — он подошёл и обнял меня за плечи. — Как QR-код. Отсканируешь — попадёшь на сайт «Как не надо запускать фейерверки».

Я рассмеялась, прижавшись к нему. От него пахло дымом, холодом и безнадёжным оптимизмом.

Остальные «хлопушки» мы решили не трогать. Вместо этого мы устроили «бесконтактный салют»: Алексей высыпал конфетти из старой ёлочной гирлянды, а я подбрасывала вверх горсти блеска. Он сверкал в свете фонаря, как настоящее волшебство, и был гораздо безопаснее.

Позже, отогреваясь чаем с лимоном, который Алексей попытался нарезать «спиралью Архимеда» и порезал себе палец, мы устроились на диване.

— Знаешь, — сказал он, разглядывая свой заклеенный пластырем палец. — Уравнение нашей сегодняшней ночи имеет слишком много неизвестных. Чемодан (x). Фейерверк (y). Ананасы (z). Решение кажется… комплексным.

— А мне кажется, решение очень простое, — сказала я, беря его руку и целуя здоровый палец рядом с пластырем. — Все эти иксы и игреки — они просто коэффициенты. Причём второстепенные. А главная формула… — я сделала паузу, вдруг осознав, что говорю вслух то, о чём думала уже несколько часов.

Он замер, глядя на меня.

— Главная формула? — тихо переспросил он.

— Да, — выдохнула я. — Она выглядит так: «Виктория плюс Алексей, умноженные на время, в степени «несмотря ни на что». Равняется… не знаю. Но равняется чему-то очень хорошему.

Он смотрел на меня так, словно я только что вывела теорию всего. Потом его лицо озарилось не просто улыбкой, а сиянием, которое затмевало все неудачные фейерверки.

— Ты… ты только что произнесла самую красивую и самую ненаучную формулу на свете, — сказал он. — И я полностью согласен с результатом вычислений. Но для чистоты эксперимента, — он придвинулся ближе, — нам нужно продолжать собирать данные. Много-много лет подряд. Каждый день. Согласна?

— Это звучит как очень долгий и оченьвесёлый эксперимент, — прошептала я, уже целуя его, чувствуя на губах вкус чая, лимона и будущего. — Я согласна быть твоим соисследователем. Главное — никаких чемоданов и взрывчатки в контрольной группе.

— Обещаю, — засмеялся он прямо в поцелуе. — Только ананасы в виде звёздочек. И банки. Пустые. Без инцидентов.

И за окном, в тёмном новогоднем небе, наконец-то, уже без нашего участия, расцвели чужие, правильные, красивые салюты. А нам было достаточно своего — из конфетти, блёсток и этого тёплого, смешного, абсолютно безупречного хаоса вдвоём.

Его смех, теплый и бархатистый, все еще отзывался на моих губах. За окном, в черном бархате неба, расцветали чужие, далекие салюты, а наш собственный — из блесток, глупых шуток и тишины, наконец-то ставшей дружелюбной, — был куда лучше. Я прижалась к его плечу, чувствуя, как отступает весь мир с его проблемами. Нас было двое. И этот момент казался вечностью.