Книга Бывшие. Правило трёх «Н», страница 3 – Чарли Ви

Слова рвались наружу,бессвязные, полные боли и гнева. Я задыхалась. Слёзы, наконец, хлынули из глаз, горячие и беспомощные.

Он смотрел на мои слёзы, и в его глазах читалось лишь одно — досада. Досада на неуправляемую эмоцию, на сломанный план, на испорченный вечер. — Успокойся, — сказал он грубо, без тени сочувствия. — Хватит рыдать. Ничего не произошло. Ты сама всё придумала и теперь раздуваешь из мухи слона. Возьми себя в руки.

В тот момент я поняла всё. Он не будет оправдываться. Не будет умолять о прощении. Он будет давить. Гасить. Отрицать очевидное. Потому что признать — значит унизиться. А он — капитан полиции Денис Мамонтов — никогда не унижается.

Он посмотрел на меня своим холодным взглядом. Взглядом следователя на несговорчивую свидетельницу. — Успокойся, прими душ, ляг спать. Утром будешь мыслить здраво. Это приказ.

Развернулся и вышел из комнаты, оставив меня одну посреди гостиной, в моих грязных туфлях, с разбитым сердцем и маленьким секретом под сердцем. Я ведь и приехала к нему для того, чтобы рассказать. Но теперь я буду молчать. Не заслужил он такого счастья.

Пять лет — это как прожить маленькую жизнь в перерыве между проблемами. Первая серьёзная случилась тогда, пять лет назад, в том кабинете, и её отдалённое воспоминание до сих пор вызывало горечь во рту. А потом было много следующих. Преждевременные роды. Два месяца в больнице с ежедневной молитвой, чтобы моя малышка выжила. Когда казалось, что я справилась с одной, непременно появлялась другая. Следующей стала мамин инсульт. Зато остальные проблемы уже не казались такими масштабными. Так проблемки просто.

Моя новая жизнь была похожа на бесконечный, отлаженный марафон. Работа в банке, где цифры были предсказуемы и не предавали. Детский сад. Аптека. Больница. Дом. Иногда мне казалось, что я не дышу, а лишь делаю короткие, экономные вдохи между этими точками на карте моего выживания.

Вот и сегодня я, как всегда, бежала. После работы — в садик за Катей, которая уже вовсю демонстрировала характер, доставшийся ей, увы, не от меня. — Мам, а почему ты всегда последняя? — упрекающе спросила она, засовывая свои маленькие ручки в рукава куртки. — Потому что мир крутится не вокруг тебя, солнышко, — автоматически ответила я, застёгивая её молнию. — Есть работа, есть бабушка… — Знаю, знаю, — вздохнула она с преувеличенной взрослой тоской.

— Мам, а можно мы купим киндер? — Катя смотрела на меня своими огромными, карими глазами, и сердце сжималось от противоречивых чувств — любви и щемящей боли.

— В другой раз, солнышко, — я потянула её за руку, ускоряя шаг. — Бабушка одна дома, её нельзя надолго оставлять.

Сиделка звонила ещё в пять, извиняющимся тоном сообщила, что ей срочно нужно уйти по личным делам. В груди тут же поселился знакомый холодок тревоги. С мамой могло случиться всё что угодно: она могла упасть, пытаясь дойти до туалета, могла забыть выключить чайник, могла просто испугаться одиночества и тишины.

Мы почти бегом шли домой.

Наш дом — мамина трёхкомнатная квартира в старом, но уютном доме. Наше с Катей убежище и наша крепость, которую мы делили с мамой и… с братом, когда он был дома. — Быстро руки мыть! И переодеваться! — скомандовала я Кате, едва переступив порог. Она послушно потащилась в ванную, а я, скинув пальто прямо на вешалку в прихожей, бросилась в мамину комнату.