Книга Бывшие. Папина копия, страница 6 – Чарли Ви, Ульяна Краш

Из-за угла выглянула медсестра, которая привела меня. Увидев нас, она умилённо улыбнулась, сделала одобрительный жеструкой и скрылась, оставив нас наедине.

Тишину нарушало только мерное гудение какого-то прибора и гул ламп. Алёна, наконец, ослабила хватку, отодвинулась совсем чуть-чуть, чтобы посмотреть на меня. Её большие, всё ещё влажные от слёз глаза, казалось, впитывали каждую черту моего лица, освещённого тусклым светом люминесцентных ламп.

В них читался не просто испуг, а какая-то глубокая, недетская надежда.

— Папа… ты пришёл? Забрать меня? — произнесла она почти шёпотом.

Меня будто ударили током. Вся кровь отхлынула от лица, а потом снова прилила, заставив гореть щёки. Я не мог пошевелиться, не мог вымолвить ни звука.

В голове пронёсся вихрь мыслей, каждая безумнее предыдущей.

Она ошиблась? Она в шоке? Она не понимает, что говорит? У неё сотрясение? Она называет так любого?

Её слова повисли в воздухе, а потом она снова прижалась ко мне, зарывшись лицом в мою шею. Её шёпот был таким тихим, что я почувствовал его скорее кожей, чем услышал ушами:

— Ты только никому не говори, что я тебя так назвала... а то мама меня ругать будет.

Моё сердце сжалось в комок. Оно билось где-то в горле, тяжёлое и гулкое. Но прежде чем я успел что-то понять или почувствовать, она отстранилась, и в её глазах, огромных и синих, как омут, вспыхнул новый, взрослый и страшный страх.

— А мама?.. — голос её дрогнул. — Где мама? Она… она умерла?

Её подбородок задрожал, но она стиснула маленькие кулачки и смотрела на меня, не моргая, изо всех сил пытаясь удержать слёзы. В этой детской, отчаянной попытке быть сильной было что-то такое щемящее и беззащитное, что у меня в груди заныло.

— Нет! — вырвалось у меня слишком резко и громко для больничного коридора. Я понизил голос, наклонившись к ней. — Нет, Алёна, нет. Мама не умерла. С ней всё хорошо. Просто она во взрослом отделении. Там, где лежат только взрослые. Ей нужно немного полечиться, а детям туда нельзя. Вот и всё.

Она смотрела на меня с недоверием, и в её взгляде читалась такая глубокая, не по-детски горькая мудрость, что мне стало не по себе.

— Ты врёшь, — тихо сказала она. — Взрослые всегда врут.

У меня сжались кулаки. Передо мной сидел не просто испуганный ребёнок. Сидел маленький, травмированный человек, который уже столкнулся с потерей и предательством мира взрослых и теперь ждал от него только худшего.

Я взял её за плечи, совсем чуть-чуть, чтобы она посмотрела на меня, и сделал своё лицо максимально серьёзным и твёрдым. Таким, каким оно бывало на службе, когда нужно было взять себя в руки и действовать.

— Слушай меня, Алёна, и запомни раз и навсегда, — сказал я, глядя прямо в её глаза. — Может, взрослые и врут. Но я — нет. Я никогда не вру. И если я сказал, что с твоей мамой всё хорошо, что она жива и просто лечится, — значит, так оно и есть. Поняла?

Она замерла, изучая моё лицо с недетской проницательностью, словно ища в нём малейшую фальшь. Искала и, кажется, не находила. Её собственное личико понемногу расслаблялось, напряжение уступало место усталости и, возможно, крошечной искорке доверия.

Она кивнула, совсем чуть-чуть.

— Поняла, — прошепталаона и снова прильнула ко мне, на этот раз просто ища утешения, а не защиты от смерти. — А ты… ты останешься?