Книга Бывшие. Папина копия, страница 22 – Чарли Ви, Ульяна Краш

И тут неожиданно моя тихая, застенчивая Алёнка, которая всего боялась, вдруг разрыдалась. Но не тихо, а громко, на всё больничное отделение, с надрывом, которого я от неё никак не ожидал.

— Я маму давно не видела-а-а! Она наверно умерла-а-а! Раз вы меня не пускаете-е-е к ней-е-е!

Она рыдала так искренне и горько, что у меня у самого сжалось горло. Слёзы блестели в её глазах, она смотрела на медсестру глазами, полными настоящей детской трагедии. И эта игра, если это была игра, сработала безотказно. Медсестра дрогнула. Её строгое лицо смягчилось, она тяжело вздохнула, оглянулась по пустому коридору.

— Ладно, чёрт с вами... — проворчала она. — Только на пять минут! Тихо себя ведите! И чтобы я вас больше не видела!

Она отперла дверь с таким видом, будто совершала тяжкое преступление. Провела до палаты.

Мы вошли. Палата была полутёмной, пахло лекарствами. Вероника лежала бледная, под капельницей,но глаза её были открыты и полны тревоги. Увидев в дверях Алёнку, она даже приподнялась на кровати, мониторы рядом запищали тревожно.

— Доченька моя! Родная! — её хриплый, сиплый шёпот был наполнен таким безумным облегчением и любовью, что у мне стало неловко, что я пытаюсь, пусть хоть и скрытно, бороться за Алёну.

Алёнка бросилась к ней, обвила руками шею, прижалась всем телом. Вероника гладила её по волосам, целовала в макушку, прижимала к себе, будто боялась, что ребёнка снова вырвут из её рук. Это была картина такого искреннего, настоящего материнства, что мне стало стыдно за все свои сомнения.

А потом её взгляд, влажный от слёз, медленно пополз вверх, через моё плечо, и встретился с моим. И вся нежность, всё облегчение в её глазах мгновенно испарились, сменившись ледяной, беспощадной яростью. В них горел огонь, который был пострашнее вчерашнего пожара.

— Кто... — её голос прозвучал тихо, но с такой силой ненависти, что по коже побежали мурашки. — Кто тебе дал право похищать мою дочь?

Ночь была бесконечной. Каждый писк аппаратуры, каждый шаг за дверью заставлял меня вздрагивать. Я лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как тревога разъедает меня изнутри, словно едкий дым. Голос матери в телефонной трубке всё ещё звучал в ушах, истеричный и надрывный: «Он украл её! Просто увёз! Этот ненормальный похитил Алёнку!»

Половина меня, отвечающая за рассудок, кричала: «Звони в полицию! Немедленно!» Но другая половина медлила. Где-то в глубине души теплилась слабая, упрямая надежда. Он не мог. Не мог так измениться. Не мог тот парень, который когда-то спас бездомного щенка, когда мы ещё встречались, мог похитить ребёнка. Может он и бессовестный и бабник, но никак не маньяк. Не верилось. Не хотелось верить в то, что он способен похитить ребёнка.

Я ждала. Ждала его звонка, ждала, что дверь откроется и он войдёт с Алёнкой на руках, найдя какое-нибудь разумное, пусть и безумное, объяснение своему поступку.

Ночь прошла в напряжении.

И когда утром дверь действительно открылась, и я увидела в проёме маленькую фигурку дочери, сначала не поверила своим глазам. А когда поверила, всё внутри оборвалось и затем рухнуло — камень тревоги с грохотом упал на дно. Облегчение было таким острым, что слёзы выступили на глазах. Она жива, она здесь, я могу её обнять. А за спиной дочери увидела и причину своей бессонной ночи. Артёма стоял, не опуская упрямого взгляда.