Книга Опекун. Подарок под Новый год, страница 7 – Чарли Ви, Ульяна Краш

Я не люблю показывать свою внешность. Она у меня неказистая, как серая мышь. Так, мама всегда говорила. И волосы противного русого цвета и глаза какие-то серые тусклые. Если бы была такая возможность себя переделать, я бы переделала всё. Волосы перекрасила в ярко-розовый, а то надоело парик носить. Розовая краска слишком быстро смывается, а хорошее окрашивание стоит дорого, да и подкрашивать постоянно надо. Чтобы глаза были ярче, специально линзы изумрудного цвета купила. А ещё бы нос поменьше сделала и губы увеличила, а то рот у меня маленький.

Стою перед зеркалом в комнате и рассматриваю себя.

Эх, жаль, что в отца пошла. Мама всегда говорила: “Вылитая Медяков, даже походка такая же”. Хотя я отца никогда не видела, у мамы даже фоток нет. А сколько раз она мне говорила, что у меня ладонь широкая, мужская. Я до сих пор стесняюсь свои руки показывать, поэтому и ношу большие худи, оверсайз размеры, в них руки можно прятать, и они не выглядят такими огромными. Вот если бы я пошла в маму или в бабушку… мне бы тогда не было так стыдно за свои руки или ноги.

Мне всегда нравилась мамина внешность, а когда я недавно увидела бабушку, поняла, что мама сильно на неё похожа. И этот индюк… тоже красивый. Надо быть слепой, чтобы не увидеть какие рельефные мышцы у него на руках… груди… животе.

Так. Стоп. Что-то меня не туда несёт.

Даю установку себе. Тимофей Грозный — моральный урод. И даже внешность его не спасёт. Знаю я таких, девчонок за пять минут убалтывают, а потом они с животами, а через девять месяцев его ребёнка воспитывают. Знали, видели, не хотим туда. Хорошо быть некрасивой, никто на танцы не приглашает, дружбу не предлагает, живёшь себе сам потихоньку. И я бы жила как раньше. Я ведь даже в училище художественное поступила, правда с сентября ещё ни разу не показалась там. А теперь ещё и эти увезли. Наверно, теперь отчислят. И с квартирой облом, зря только деньги за месяц вперёд заплатила.

Так-с, что тут из шмотья есть?

Лезу в шкаф, на полках пусто, а на штанге висит пара каких-то платьев.

Бабы его, что ли?

Прикладываю к себе.

Не. Не мой размерчик. В груди будет слишком свободно, мне до третьего размера как до Китая. Вешаю платье обратно.

Значит, придётся спать в футболке. Надо было вещей с собой побольше брать.

Ложусь в кровать и моментально засыпаю.

*** ***

— Ты вставать собираешься? — надо мной гремит ненавистный голос индюка.

— Чего тебе надобно старча? — зеваю и поворачиваюсь на другой бок.

— Ты что не слышишь? Вставай, я тебе говорю.

— Зачем в такую рань? — бурчу из-под подушки. — В тебя, что энерджайзер с утра поставили.

— Рада!

— Отстань. Я спать легла в три, а уснула в четвёртом часу. Дай поспать.

— Не отстану. Мне ещё в офис ехать и по делам. Вставай!

— Тебе надо — ты езжай, а мне и так хорошо.

— Если ты сейчас же не встанешь, мне придётся применить меры воспитания, — голос уже звучит рассерженно.

— Применяй.

Чувствую как одеяло, в которое я завёрнута, натягивается и меня тащит вместе с ним на другой край постели. Я так хочу спать, что мне всё равно. Ну, сдерёт он с меня одеяло. Я же не голая. В футболке и шортиках.

— Рада. Это не смешно.

— Отстань.

Я продолжаю сопротивляться. Он всё-таки сдёргивает с меня одеяло. И судя по наступившей тишине, что-то тут нечисто. Поворачиваю голову. Он стоит рядом с кроватью и молча смотрит на меня.