Книга Смерть на голубятне или Дым без огня, страница 73 – Анна Смерчек

– Татьяна Савельевна! – Иван Никитич решился говорить открыто. – Вас как будто совсем не убедил рассказ вашей тетушки. Быть может, вы тоже припомнили что-то…

– Да, припомнила. Матушка была небрежна со своим дневником. Впрочем, думаю, она просто доверяла нам. Знала, что мы личного читать не станем.

– Но вы прочли? – догадался Иван Никитич. Марья Архиповна тотчас перестала всхлипывать и отняла платок от лица.

– Танечка, так ты тоже видела этот дневник?

– Также ненароком, всегополстранички. У нас тогда была портниха, и я зашла к матушке, чтобы посоветоваться насчет цвета ленты… впрочем, сейчас это неважно. Ей самой к портнихе выходить было недосуг, но она сказала, что у нее на одном платье обтрепался подол, и его надо наново подшить. Матушка пошла доставать это платье из шкафа, а я как раз стояла подле ее стола и не думая, просто между делом опустила глаза и заглянула в открытую тетрадь.

…его присутствие изменило мою жизнь. Не могу поверить, что никто, ни одна душа не догадывается об этом. Фернан входит в дом, сидит за столом с ними. Говорит с Марьей, с Танечкой, с Боренькой. Они смотрят на него и ни о чем не догадываются. Должно быть, я хорошая актриса. Или же их внимание поглощено другим. Простят ли они меня? Могла ли я думать, что все так обернется? И сколько новых сил придает мне этот человек! Ему все просто, все дозволено. Что они скажут, когда узнают? Будет ли мне стыдно? Что они скажут о нем? Изменят ли свое мнение обо мне? Надеюсь, доверие между мною и детьми не будет потеряно…

– Потом матушка принесла то свое платье, а я бросилась вон из комнаты. Не знала, как и смотреть на нее. После даже стала думать, что я могла неверно понять ее записи. Я ведь читала рассеянно, не думая, что раскрою ее секрет. И я… да, сознаюсь, потом я искала дневник, когда матушки не было в усадьбе. Мне не верилось, что она и такой, как этот нелепый француз могут… Но матушка, верно, спохватилась, что такие откровения оставила на виду, и спрятала дневник хорошенько.

Иван Никитич, размышляя, прошелся по комнате. Взгляд его скользил по золотистым корешкам книг на полках, спокойным пейзажам в рамах, аккуратно расставленным на столе письменным принадлежностям, со вкусом выбранной мебели, покойному виду за окном.

– Ваша матушка вдовствовала уже многие годы, – заговорил он. – Она могла бы, мне думается, еще составить свое счастье в повторном браке. Но все, что я слышал он ней, свидетельствует о том, что это мало интересовало ее.

– Мой брат, царствие ему небесное, был несдержанным человеком, – вздохнула Марья Архиповна. – Савелий чужого мнения не терпел, чуть что не по нем, кричал, бранился, мог и руку поднять на того, кто ему перечил. Хлебнула с ним горя Катерина, чего уж теперь скрывать-то, когда столько лет прошло. Еще и пить начал в последние годы. Потом его удар хватил. Через год стали ездить сюда местные господа. Катерина – хоть и не молода, а была богатая вдова. Но она сказала, что теперь сама себе будет хозяйкой.

– Так и было! – Татьяна даже топнула ногой. – И вдруг весной появляется этот ее Фернан! Этот проклятый Девинье!

– Не богат, не хорош собой, даже, насколько я понял, не слишкомобходителен, – все так же задумчиво проговорил Иван Никитич, меряя шагами комнату. – Все это, право же, странно. Нелюдимый художник и занятая делами купчиха. Он ведь и по-русски толком не говорил, а Катерина Власьевна, по вашим словам, не владела французским. Как же у них все сладилось, ума не приложу.