Книга Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать, страница 45 – Бенджамин Гилмер

«Как зверь в клетке. Человека довели до откровенно животного состояния», – подумал я.

Винс усеивал свой край стола кусочками зефирок и частичками мясного фарша, а Сара отважно приступила к первой серии своих вопросов:

– Вы помните, как убивали отца? Почему вы это сделали? Это было преднамеренное убийство? Почему вы не сдались властям? Почему вы уволили своих адвокатов? – Все очевидные вопросы, которые я не решился задать, стараясь выглядеть более безобидным членом нашего дуэта.

Но Винс не обиделся. Не отвлекаясь от еды, он рассказал, что помнит убийство, но не замышлял его заранее. Это голоса велели ему сделать это, а серотониновый мозг подвел его. Он помнит, что обмотал шею отца собачьим поводком и затягивал его, пока тот не перестал дышать. Еще он смутно помнит, что отрубил все пальцы, чтобы затруднить идентификацию тела. Однако по большей части он теряется в догадках относительно происходившего той ночью. В нашей беседе то и дело возникали длительные паузы, когда он пытался извлечь хоть какую-то конкретику из провалов в своей памяти. Глядя нам в глаза, он говорил: «Не могу вспомнить». На сто процентов он был уверен лишь в одном: он не намеревался убивать своего отца.

И что нам было с этим делать? Он действительно не помнит? Просто не хочет говорить о подробностях? Или целенаправленно вводит нас в заблуждение, как поступают все социопаты?

А если он обманывает нас, то с какой целью? Было трудно поверить, что эти физические симптомы всего лишь искусная манипуляция. Но ведь именно так считали очень многие, включая детектива Мартина.

Затем Сара спросила про билет в один конец на Аляску.

– Совсем не помню. Как сказать? Как же сказать? – несколько раз виновато повторил Винс. Его голова тряслась, губы свело. Он обвел взглядом потолок, потом остальное помещение.

Зато он без труда вспомнил, как к нему отнеслись по прибытию в Уолленс-Ридж. Для этого он употребил слово «издевательство». Произнеся его, он отвернул губы, чтобы показать свои зубы, вернее, то, что от них осталось. Как он сказал, большую часть их «вышибли».

Винс рассказал, что надзиратели притесняли его, что другие заключенные избивали его, что его часто помещали в одиночку и в карцер за нарушения, которые, по его словам, происходили из-за неисправной работы мозга. Он сказал, что сотрудники тюрьмы часто лишали его СИОЗС, которые ему помогали. Не принимая их, он снова начинал слышать голоса. И это усугублялось в темноте, тишине и запертой одиночной камере.

Винс мог долго рассказывать нам о тюрьме. Но он не мог толком объяснить, ни почему в ней оказался, ни что происходило с ним в месяцы, предшествовавшие убийству отца. Казалось, он озадачен этим ровно так же, как мы сами.

Во второй половине нашего визита Винс наконец-то взбодрился. С поступлением уймы калорий в мозг его речь стала более членораздельной, дрожь заметно снизилась, настроение улучшилось. Это напомнило мне рассказ нейропсихолога Оливера Сакса о больных паркинсонизмом, впервые получивших дофамин. Подобно им, Винс когнитивно оживился, его взгляд посветлел, а слова стали точнее. У него было объяснение этому. На протяжении многих лет он был ограничен в калориях и кофеине. А по его словам, и то и другое были для него чем-то вроде наркотиков. Он сказал, что в течение нескольких недель перед убийством отца каждый день приезжал на бензозаправку рядом с Кэйн-Крик и заряжался углеводами и кофеином, чтобы пережить очередной рабочий день в клинике.