Книга Искатель, 2006 №6, страница 15 – Валентин Пронин, Олег Макушкин, Светлана Ермолаева, и др.

— Давно уж хотела я вас в известность поставить о вашей жене-музыканьщице. Но жалела. Ах, думаю, такой из себя человек солидный и на тебе… Обманывают и такого.

— Ты не финти, Кулькова. Если врешь, я тебя оттаскаю, как мешок с… помоями. И в суд на тебя подам.

— Ну, насчет суда-то вы, Всеволод Васильич, не очень грозите. У вас перед милицией у самого рыло-то в пуху. И дело ваше у следователя еще не кончилося. А пойдем-те-ка лучше ко мне. Я вам кой-чего покажу. Я выше вас на этаж проживаю, на тринадцатом. Старик мой гдей-то в шашки на скверах играет, дурак слеподырый, так что вы не бойтеся.

— Я ничего и никого не боюсь, — заявил Слепаков, почему-то впадая в уныние и начиная заранее верить позорной сплетне. — Мне терять нечего.

— Уж это точно, — подтвердила дежурная по подъезду.

Квартира Кульковой (двухкомнатная) находилась с другого края лестничной площадки, в отличие от Слепаковых и (под ними) Хлупина. Тоня открыла дверь, впустила Слепакова. Кот залез к ней на плечо и уселся поудобней, будто тоже готовился к обещанному зрелищу.

— Пройдите-ка, Всеволод Васильич, гляньте-ка… — Хозяйка пригласила пенсионера по выслуге лет на кухню. («Мебелишка дрянная, и вообще грязнота везде какая-то: закопчено или будто салом измазано — и потолок, и стены, и пол… Деревенская бабка, а иконок ни одной нет, хотя сейчас все — от профессоров до бизнесменов и депутатов — иконостасы у себя понавешали…» — размышлял Слепаков, готовясь к изобличению своей Зины и сдерживая волнение.) Подошли к окну. Тоня указала Слепакову вниз, наискось.

— Видите комнату Хлупина? Вон она. Занавесок на окошке нету, сбоку тряпье сероевисит. Видите?

— Ну, вижу. Полкомнаты вижу, дальше потемки.

— А нам все и не надо.

— Говори, что знаешь.

— Дело-то было когда? Месяца, небось, два назад, а может, побольше… Месяца, наверно, три, ага. Решила я спуститься не на лифте, значит, а по лестнице. Мало ли? Кошка чужая пролезла, гадит, вонь разводит. Пацанье водку пьет не на своей территории, есть такие… От сво-во подъезду в наш норовят. По стенкам хулюганють слова всякие, рисунки и на иностранном тоже. Может, бомж-ханыга ухитрился проскочить. Ну, спускаюсь тихонько — и слышу на одиннадцатом этаже голоса. Он грит: «Заходи, никого нет». А она: «Вдруг заметят?» А он: «Никто не узнает никогда. Заходи, Зин, я соскучился». И дверь-то: щёлк! Я, конечно, хлупинский голос сразу узнала. А потом и про вашу жену догадалася. Взбегаю к себе и, понятно, на кухню. Глянула вниз, к Хлупину: как на ладони. Стоят голубки, жмутся. Потом она отошла, потом снова явилась уже раздетая, а он в трусах. Ну, и пошли туды, в угол. От меня всего, конечно, не различишь. А всего и не надо — так ясно. Долго я стояла, аж ноги сомлели. Минут через сорок только и разошлись.

Слепаков слушал с мертвым лицом, губы у него побелели.

— Нашла, — прохрипел он, кашляя, чтобы восстановить способность произносить слова, но относя рассуждение к Зине и ее хахалю. — Ни кожи, ни рожи… Маленький, худущий, драный какой-то… Разве такое бывает?

— Не скажи, Всеволод Васильич, — неожиданно переходя на «ты» и очень доверительным тоном возразила, вернее, разъяснила консьержка. — Бабы нынешние капризны, чего им надо — сами не знают. Одной — чтоб высокий был, антиресный, видный, другой — чтоб богатый только. А третьей, главное, секс подавай. Такие вот, вроде Хлупина, шпунявые, костлявые и невидные, да зато, видать, в корень растут…