Книга Календарная дева, страница 50 – Себастьян Фитцек

«Также состояние здоровья матери исключает любые контакты с усыновителями в будущем. Ведомство рекомендует удовлетворить заявление в первоочередном порядке, поскольку при дальнейшем развитии ситуации дееспособность биологической матери может быть поставлена под сомнение, что повлечет за собой изменение процедуры».

— Недееспособность? — донесся до нее голос Элиаса.

Оливия недоверчиво вскинула голову. Аспирант сидел напротив, а этот абзац она вслух не читала.

— Ты же сказал, что не успел заглянуть в дело?

— Я умею читать вверх ногами, — отрезал он с такой интонацией, будто говорил: «Я умею завязывать шнурки».

Слепящий свет фар выхватил зал из полумрака, на миг залив его почти дневной яркостью: серебристо-серый универсал «Фольксваген» втиснулся на парковку прямо перед панорамными окнами. Оливии пришлось зажмуриться, пока не заглох мотор. Правая фара была неисправна и светила лишь тусклым габаритом.

— Вы никогда не встречались с биологической матерью Альмы? — спросил Элиас.

Оливия отвела взгляд от машины. Водитель заглушил двигатель, но выходить не спешил.

— Нет. Тогда все случилось очень быстро, — ответила она. — Не было никакого…

Она осеклась.

Она могла бы рассказатьему, что с момента их с Юлианом заявления до решения суда прошло всего полтора года. Восемнадцать месяцев дотошных проверок: финансового положения, жилищных условий, педагогических взглядов и психологической устойчивости. Особенно тщательно изучали, смогла ли Оливия смириться со своим бесплодием — последствием детской автокатастрофы.

Она могла бы поведать Элиасу о кипах документов — мотивационном письме, свидетельствах о рождении, медицинских справках, выписках об отсутствии судимости, — которые они собирали перед бесконечными собеседованиями с соцработниками. Рассказать о своем паническом страхе, что ее отсеют из-за сантаклаусофобии. Она скрывала ее, но боялась, что ее склонность к паническим атакам все же проявилась на одной из встреч. А потом раздался звонок: готовы ли они рассмотреть «инкогнито-усыновление» новорожденной? Никаких встреч с биологическими родителями, никакой информации об обстоятельствах отказа.

Она могла бы выложить ему все это. Включая и ту правду, что ей было плевать на условия — лишь бы утолить мучительную жажду материнства. Лишь бы ребенок с самого начала считал ее родной матерью и никогда в этом не усомнился.

Но зачем?

Элиас, быть может, и был ее лучшим студентом, но не другом и не психотерапевтом. Поэтому она ограничилась сухим фактом:

— Нет. Контакта с биологической матерью Альмы у нас не было. И теперь я начинаю понимать почему.

Ее взгляд снова метнулся за окно. Если водитель и вышел, она этого не заметила. Может, откинул сиденье, чтобы вздремнуть. В темном салоне никого не было видно.

— И почему же? — не унимался Элиас. — Что вы начинаете понимать?

— Вчера Валленфельс сказал мне, что не может назвать имена биологических родителей, потому что это угрожает жизни матери.

— Что это значит?

— Сначала я тоже не поняла. Но теперь у меня есть версия. Смотри, здесь все черным по белому. — Она ткнула пальцем в абзац. — У матери Альмы были серьезные проблемы со здоровьем. Настолько серьезные, что их зафиксировали в документах одиннадцать лет назад. Что это могут быть за проблемы, которые обостряются от контакта с собственным ребенком?